Академия Венца: императрица Ноктюрна

Главаи 6. Судьбе противиться нельзя

Задержание в академии всегда происходит одинаково, даже если каждый раз обещают, что это ради безопасности и исключительно в целях спокойствия, потому что спокойствие у нас давно стало словом, которое произносят перед тем, как кто-то исчезает.

Мы с Мирой столкнулись у поворота к тренировочным залам, и по её лицу я поняла, что она уже знает больше, чем хочет, потому что её глаза стали слишком внимательными, а рот слишком ровным, и это у Миры всегда означает, что внутри она уже кипит.

— Это правда, — сказала она тихо, даже не здороваясь, будто у нас больше нет времени на человеческие привычки.

— Что именно? — спросила я, хотя и так знала, потому что вопросы в академии обычно нужны не для информации, а чтобы удержать себя от реакции.

— Взяли Кайла, — произнесла Мира, и имя прозвучало как маленький камень, брошенный в стекло. — Прямо на лестнице, перед боевым, двое из канцелярии и один из охраны ректора, без драки, но так, что все увидели.

Мне пришлось сделать вдох глубже, чем обычно, потому что внутри поднялось знакомое ощущение, как перед ударом, только удар был не по телу, а по самому воздуху, из которого мы дышим.

— За что? — спросила я.

Мира усмехнулась коротко, без веселья, словно ей предложили посмеяться над плохой шуткой.

— За собрание, — сказала она. — За подрыв режима, за то, что он якобы собирал людей и говорил лишнее. Формулировка такая гладкая, будто её заранее вылизали, чтобы она блестела и резала одновременно.

Я представила Кайла, высокую фигуру, спокойные движения, привычку держать плечи так, будто он привык принимать удар первым, и внутри меня поднялась злость, потому что таких людей удобно назначать примером, из них удобно делать урок для остальных, особенно если он тёмный, потому что это всегда звучит подозрительно, даже если он просто стоит и молчит.

— Он вообще мог, — произнесла я, и это был не вопрос, скорее попытка проверить, не рушится ли реальность окончательно.

— Он мог говорить, — ответила Мира. — Он точно говорил, просто вопрос в том, где заканчивается разговор и начинается преступление, и кто эту границу рисует.

Мы пошли вместе, Лина догнала нас у следующего пролёта, и по её виду было ясно, что она уже пыталась что-то выяснить, потому что у неё в руках были листы с расписанием и какие-то заметки, хотя я знала, что Лина не таскает бумагу просто так.

— Его вывели через боковой вход, — сказала Лина тихо. — Не через парадный, чтобы меньше шума, но шум всё равно пошёл, потому что люди умеют передавать страх быстрее, чем письма.

— Кто видел? — спросила Мира.

— Половина боевого, — ответила Лина. — И один преподаватель, который сделал вид, что ничего не видит, хотя это неправда.

Мне стало почти физически противно от этой детали, от того, как взрослые люди умеют смотреть сквозь реальность, когда реальность становится неудобной.

Мы дошли до тренировочного крыла, и там уже было ясно, что что-то случилось, потому что в помещении для разминки стояли студенты, которые обычно спорят, смеются и меряются самоуверенностью, а сейчас они молчали, будто у каждого во рту лежал камень. Кто-то делал вид, что проверяет ремни на перчатках, кто-то без смысла водил пальцем по рукояти клинка, и именно эти жесты, мелкие и бесполезные, выдавали их сильнее всего, потому что человек не умеет держать спокойствие, он умеет только держать руки.

Преподаватель пришёл вовремя, как всегда, и это было самым странным, потому что он тоже выглядел как всегда, форма идеальна, голос ровный, взгляд холодный, будто ночью он не спал и учился быть безразличным.

— Сегодня работаем спокойно, — сказал он, оглядывая нас. — Без лишней инициативы, без лишних демонстраций, с упором на технику.

Кто-то хмыкнул, тихо, почти незаметно, и я поняла, что даже хмык сейчас может стать причиной для интереса, а значит, никто не будет хмыкать громко.

— Вопросы? — продолжил преподаватель, и пауза после этого слова была длинной, потому что вопросы сегодня равнялись самоубийству.

Я молчала, Мира молчала, Лина молчала, и весь зал молчал, и в этом молчании я услышала главное, Кайла забрали не потому, что он сделал что-то конкретное, его забрали потому, что нужно было показать, что спокойствие в академии не означает свободу, и что любая попытка тёмных стать чем-то большим, чем полезные бойцы, будет пресечена на месте, быстро и показательно.

После занятия, когда мы выходили в коридор, я поймала обрывок разговора двух старшекурсников, которые говорили так, будто обсуждают погоду, хотя обсуждали чужую судьбу.

— Говорят, его уже увезли, — сказал один.

— Куда? — спросил второй, и в голосе у него прозвучало то самое напряжение, которое обычно прячут под бравадой.

— В Аскарден, — ответил первый, и слово прозвучало так, будто он сам не хотел его произносить.

Я замедлила шаг на секунду, потому что Аскарден в их устах прозвучал не как место, а как точка, после которой уже не возвращаются прежними, и меня вдруг накрыло простым пониманием, которое оказалось хуже любого ужаса, если я продолжу стоять в стороне, они будут забирать тёмных по одному, аккуратно, по списку, под красивыми формулировками, и каждый следующий раз академия будет молчать чуть увереннее, потому что молчание тоже становится привычкой.

— Будет объявление, — сказала Лина тихо. — Прямо сегодня.

— Откуда знаешь, — спросила Мира, и в голосе у неё прозвучала та самая напряжённая насмешка, которой она обычно прикрывает желание броситься на кого-то с вопросами.

— Видела, как ставят трибуны, — ответила Лина. — И как канцелярские ходят по главному залу, будто примеряют, где лучше звучит их любимое слово порядок.

Слово порядок у нас давно стало заклинанием, которое произносят, когда хотят связать людей по рукам, а потом назвать это заботой, и я почувствовала, как у меня внутри снова поднимается злость, спокойная, тяжёлая, та, что не требует крика, та, что просто остаётся и не уходит, пока ты не сделаешь выбор.