Академия Венца: императрица Ноктюрна

Глава 8. Союз

Утро в академии началось с редкого чуда, в столовой пахло едой, а не философией о выживании, и я даже на секунду поверила, что мир решил сделать вид, будто он умеет быть добрым, но потом увидела, как поварша улыбается слишком широко, и поняла, что это не доброта, это репетиция спокойствия.

По коридорам ходили люди, но иначе, преподаватели двигались чуть быстрее и чуть тише, будто им дали общую установку не создавать шум, ректор на стенде вывесил объявление о возвращении к привычному режиму обучения. Даже расписание выглядело прилично, без внезапных дыр, без замены занятий на собрания, без внезапной общей лекции о порядке, и если смотреть на всё это с закрытыми ушами, можно было бы решить, что академия вздохнула и выпрямила плечи.

Мира влетела в зал завтраков с таким выражением лица, будто ей выдали одновременно шанс на счастье и приговор, и села напротив меня так резко, что чашка на столе чуть подпрыгнула, а потом сделала вид, будто это была не чашка, а просто воздух решил поволноваться.

— Они отпустили поводок, — сказала она вполголоса.

— Это звучит как начало легенды, — ответила я. — Дальше должен быть момент, где мы расслабляемся и получаем по голове.

Лина поставила поднос рядом и села аккуратно, как всегда, не потому что она спокойная, а потому что она экономит движение, если оно не приносит пользы. Она посмотрела на меня и на Мирy, потом на зал, и взгляд у неё был такой, как будто она считает людей, даже когда делает вид, что считает ложки.

— Они не отпустили, — сказала она. — Они поменяли способ.

Я отрезала кусочек чего то, что называлось запеканкой, и это, как ни странно, была съедобной, от чего мне стало ещё тревожнее, потому что еда в академии никогда не становится лучше просто так, значит кто то где то решил, что сегодня нам нужно меньше поводов жаловаться.

— По факту, — сказала Мира, наклоняясь ближе, будто разговор сам по себе уже преступление. — Вчера у нас было ощущение, что нас держат за горло, сегодня ощущение, что нас гладят по голове, и это хуже.

— Это просто другой захват, — сказала я.

Лина кивнула, и на секунду мне стало легче, потому что когда Лина кивает, значит я хотя бы не одна в своей паранойе, а паранойя, если она коллективная, уже почти социальная активность.

— Посмотри на тех двоих у окна, — сказала она.

Я посмотрела и увидела парня и девочку, вроде бы первокурсники, формы новые, лица свежие, только свежесть у них была странная, как у людей, которые слишком быстро выучили, что нельзя смотреть по сторонам, когда ты должен делать вид, что ты не смотришь. Парень ел медленно, девочка вообще не ела, только держала чашку обеими руками, будто это якорь, и при этом они оба время от времени переводили взгляд на вход, на столы, на преподавателей, и это были движения не студента, а наблюдателя.

— Новенькие, — сказала Мира.

Я поднялась, сделала вид, что несу поднос, хотя он мне уже был не нужен, и пошла в сторону выхода из столовой так, будто у меня просто утренние дела, и по пути заметила ещё одну деталь, которую нельзя было развидеть.

У стенда с расписанием стояли двое, один преподаватель, один человек в нейтральной форме, и преподаватель улыбался ему так, как улыбаются тем, кого нельзя послать, даже если очень хочется. Нейтральный держал пальцы на листке с расписанием, будто запоминал, кто куда ходит, и я вдруг поняла, что сегодня расписание не просто расписание, сегодня расписание это карта.

Я остановилась у двери, вдохнула, выдохнула и заставила лицо стать обычным, потому что обычное лицо в академии это самый полезный артефакт, его сложнее всего снять. Мира догнала меня уже в коридоре, и я увидела, как она пытается быть лёгкой, но лёгкость у неё сегодня получалась нервной.

— Сетка, — сказала она. — Вот честно, я ненавижу это слово.

— Привыкай, — ответила я. — Если они перешли на сетку, значит мы сделали что то правильно, и теперь нам придётся стать ещё более скучными, чтобы выжить.

Лина шла чуть позади, и я услышала, как она произнесла так тихо, что это могло быть и мыслью.

— Сегодня они будут проверять.

Я посмотрела вперёд, на коридор, на дверь в учебное крыло, на людей, которые делали вид, что идут учиться, и почувствовала, что в этом утре есть что то липкое, невидимое, как паутина, которая цепляется к рукавам, когда ты проходишь мимо, и если ты её не замечаешь сразу, потом отрываешь вместе с кожей.

Мы разошлись по занятиям, и это было самое странное, потому что занятия вдруг стали выглядеть прилично, как будто академия вспомнила, что вообще то она учебное заведение, а не театральная площадка для демонстраций власти, и преподаватели даже старались говорить о формулах, о резонансе, о щитах и ошибках, а не о дисциплине и последствиях, только вот в этих нормальных словах появилась одна тонкая добавка, пауза перед тем, как они произносят фамилии, внимательный взгляд на аудиторию перед тем, как задают вопрос, и слишком ровная улыбка, когда кто то отвечает слишком уверенно.

На арканологии профессор, который обычно любил рассказывать истории о великих магических открытиях так, будто он лично держал свечу при каждом эксперименте, сегодня вдруг стал кратким и деловым, задавал вопросы по списку, отмечал ответы в журнале с такой аккуратностью, словно журнал превратился в документ государственного значения, и когда я поймала себя на мысли, что хочу пошутить, у меня как то сразу пропало желание, потому что шутка в таких аудиториях стала походить на флажок над головой.

В конце занятия профессор, не поднимая голоса, попросил нескольких человек задержаться на минуту, и тон у него был мягкий, дружеский, из тех, что обычно означают дополнительное объяснение темы, только задержанные вышли из аудитории через боковую дверь, а вернулись позже, уже молча, будто их перепрошили на более осторожную версию.

Я стояла в коридоре, изображала заинтересованную студентку, которая разглядывает стенд с расписанием, хотя стенд я уже знала наизусть, и увидела, как один из этих задержанных, парень с ментальной магии, проходит мимо и держит плечи ровно, но пальцы у него дрожат, и в этом дрожании было слишком много усилия, будто он заставляет себя не оборачиваться.