Академия зодиаков. Статус выше любви

Глава 4

Кира

В этом году первое сентября выпало на воскресенье. Занятия начнутся завтра. Так что сегодня предстояло пережить лишь час на ногах, а после заниматься чем хочешь. Например, знакомиться с обитателями Академии, осматривать территорию, и обустраиваться в новом жилище.

Киру раздражало, что она так плохо здесь ориентировалась. За два дня, что она провела в Академии, Кира, казалось, изучила лишь один процент того, что тут находилось. Жить так было все равно, что жить в темноте. Однако, дорогу до поля, где проходило собрание, она знала. Просто потому, что та хорошо просматривалась из окна комнаты 437.

Кира всегда предпочитала юбкам штаны. Поэтому сейчас она чувствовала себя неуютно. Форменная юбка была не короткой, ниже колена. Наверное, именно длина делала ее такой ужасной. Или крупные складки? Или цвет грязной… грязи? Или черный, лаковый под стать туфлям поясок? Ладно, в этой юбке ужасным было абсолютно все. Хуже нее только жилетка.

Все это составляло уродский сарафан. У верхней его части был настолько глубокий, круглый вырез, что надевать его без белой рубашечки значило бы писать объяснительную, едва тебя вот так застукают. Кира еще не знала, как здесь проходят наказания. Не то, что она собиралась попадаться. Просто интересно было, как сильно может не повезти, если оплошаешь.

Ну и худшим элементом формы, кроме жесткой ткани, из-за которой юбка торчала и немного кололась, была черная бабочка.

Она душила Киру, сколько бы та ее ни ослабляла. В таком наряде она чувствовала себя официанткой в пивоварне. Ладно все остальное — но бабочка! Просто издевательство над Землей. Почему у остальных стихий одежда такая симпатичная, а у Земли напоминает форму слуг?

Больше всего, по мнению Киры, повезло Воде. Девочки одевали длинное в пол свободное платье с рукавами, которые закрывали пальцы до второй фаланги. У таких платьев пуговички были по всей длине, даже под горлом, на стоячем воротничке. И цвет восхитительный — неоднородный сине-зеленый, с завитками узоров, словно бензин в воду разлили. У парней были штаны в тон и длинная на пуговичках кофта, которая закрывала бедра. В таком бы Кира походила. Но ее предпочтений никто не спрашивал.

Аске, наверное, в форме очень красиво. Кира еще не видела ее в ней — ушла из комнаты до того, как Аска проснулась. Ничего. Встретятся на линейке. Хотя, судя по бойкоту, который они друг другу объявили, Аска, если увидит Киру, сделает вид, что не знает, кто это такая. Ну и ладно.

Индивидуальность во внешнем виде можно было проявлять лишь в воскресенье, когда занятий не было. Ну и всегда — в аксессуарах. Кира и доселе собирала верхнюю треть волос, стягивая ее на затылке черной лентой, которую завязывала в бант. Но сейчас она сделала это с остервенением, словно самой себе желая доказать: она не похожа на других, она сама по себе. Однако, двигаясь к стадиону, Кира чувствовала себя с ним слишком заметной. Так что решила позже заменить ленту на более тонкую.

Другие студенты проходили мимо Киры, почти не обращая на нее внимания. Кто-то знал, что в этом году на четвертом курсе будет странная новенькая, которой удалось перевестись в Центральную Академию. Но большинству было все равно. Они проходили, даже не глядя на Киру. Ее это устраивало.

Солнце уже показалось, но еще не грело. Осень наступила четко по расписанию. Отлично. Кира не пережила бы еще одного жаркого дня. Особенно в этой мерзкой, отвратительной форме из шерсти, где… А, впрочем, довольно с формы. Кира почти чувствовала, как та начинает колоться сильнее, с каждой плохой мыслью в ее адрес. Да и что переживать о том, что нельзя сменить?

Кира с бо́льшим удовольствием оказалась бы сейчас в стенах учебных корпусов. Походила бы там в полном одиночестве, разглядывая коридоры с их паркетными полами и высокие стены, до середины забитые такими же темными, как пол, деревянными панелями. Там сейчас так тихо. Одиноко. Идеально.

Вместо этого Кира сидела под деревом, вытянув ноги. Отсюда она хорошо видела стадион, и как бурлила там толпа, собираясь в ряды по знакам зодиака. Надо было примкнуть к этой суете. Но Кире не хотелось подниматься. К тому же она не переживала, что испачкает форму. Как можно испачкать то, что и так выглядит, как скопление грязи?

Трава у корней, еще не сухая, но уже колючая, кусала Киру за вспотевшие спину и бедра. Прижавшись спиной к стволу, Кира закрыла глаза и запрокинула голову.

Тут же стало скучно. Тогда Кира открыла глаза и стала рассматривать толпу со спины. Она бурлила и шумела. Казалось, здесь и правда все всех знали. Даже первокурсники, которых Кира вычисляла по излишне уверенным лицам.

Громко, но все же тише толпы, играла музыка. На помосте, который возвели вдоль короткой стороны поля, собирались какие-то важные люди. По крайней мере лица у них были серьезные и осунувшиеся. Наверное, преподаватели. Странно, что они такие печальные, еще до начала учебы.

Перед ними на длинной кафедре, накрытые плотными материями высились четыре изваяния. Со своего места Кира их почти не видела, и она сверлила взглядом лишь их верхушки, чувствуя, как от напряжения сжимаются внутренности. Символы факультетов. В них не заключалась никакая сила. Просто статуэтки, символизирующие стихии. Доселе Кира видела лишь одну такую — в Академии Земли. А в Центральной находились все четыре и Кире не терпелось их рассмотреть.

Некоторые студенты, которые не могли отыскать свои группы, проходили мимо Киры, не обращая на нее внимания. Когда зазвучали фанфары, они ускорились. Кира не торопилась подниматься. Мысль о том, чтобы сделать это, утомляла больше, чем само действие.

Наверное, Кира уснула бы. Фанфары едва не разрывали барабанные перепонки, но Кире приходилось засыпать и не в таких обстоятельствах. Она уже снова запрокинула голову и закрыла глаза, когда различила жуткий хруст, стук, и сдавленное «ай…»

Распахнув глаза, Кира глянула в сторону. В шаге от нее приземлился — судя по звуку неудачно — земляной со всклокоченными, каштановыми… А, Кира уже видела его. Тот парень, который выходил из комнаты 437, когда Кира впервые туда заходила. Он еще не обнаружил Киру и потому тер то место, на которое приземлился, с таким остервенением, словно его никто не видел.