Акакий, дачный домовой

Глава 2. Знакомство с соседом

Приходя в себя, Акакий несколько раз с усилием сделал вдох и выдох, заставляя судорожно сжавшееся сердце биться.

Некоторое время он ещё продолжал уговаривать себя, что предаваться болезненным думам о прошлом недосуг, — пока, наконец, ему не удалось отодвинуть гнетущие воспоминания как можно глубже в дальний угол сознания и худо-бедно восстановить душевное равновесие.

— Нечего раскисать. С настоящим разбираться надобно! — сурово пригвоздил он, окончательно настраиваясь на нужный лад, более присущий деловитому домовому.

Хмурый Акакий вернулся к изучению своего нового обиталища.
Обстановка не радовала. На первый взгляд каменные стены навели Акакия на мысль о пещере: «Погорельцы?». Но, присмотревшись внимательнее, он увидел, что стены не похожи на скальные или песчаные. Необработанные, но прямые, они состояли из больших серых каменных блоков, составленных друг на друга, — таких же, как тот, что выступал из земляного пола, и о который он запнулся. Куча спиленных сухих яблоневых веток — в одном углу; в беспорядке прислонённые друг к другу грабли, вилы, лопаты — в другом. Вдоль длинной стены — множество полок, на которых ровными рядами стоит целое богатство, — больше двух десятков трёхлитровых стеклянных банок, но при этом сильно запылённых и явно давно неиспользовавшихся. Тут же основательный рабочий верстак с выдвижными ящиками с инструментами, на котором кучей лежат изрядно поношенные рукавицы. Несколько грязных и потрёпанных жизнью вёдер, в беспорядке расставленные то тут, то там. И, наконец, в довершение всей этой неприглядной картины… огромное пятно толстой белёсой плесени на некогда красивом и, определённо, дорогущем персидском ковре, который лежал прямо здесь же, на земле, в противоположной от двери половине помещения.

— Да что же это такое!

Разглядев это невообразимое пятно, он в негодовании всплеснул руками. Потерял равновесие, неудачно переступил и, чуть не свалившись с табурета, неуклюже плюхнулся на сидение, отчего младенец радостно загулил и тоже замахал ручонками.

И в этот момент смешавшийся Акакий вдруг понял главное и самое страшное — а именно, что печи, непременного атрибута любого нормального дома, здесь нет. Рассудительность оставила его, уступив место панике. Акакий слез с табурета и заковылял вдоль стен по кругу, повторяя: «Неужто опять?..» — потерянно заглядывая во все углы и щели, словно пытаясь найти случайно незамеченную ранее печь, но находя вместо этого лишь больше признаков запустения и нежилого быта.

Растерянность пробила брешь в хрупкой внутренней обороне. Сердце с готовностью отозвалось острой болью. С таким трудом подавленная, боль атаковала с удвоенной силой, с каждым шагом пульсируя всё сильнее и сильнее, стремясь вновь выплеснуться наружу. Акакий остановился, судорожно и мелко хватая ртом воздух. Оседая на пол, из последних сил удерживая черноту внутри, он что есть мочи надавил кулаком на грудь — будто пытаясь затолкнуть обратно то, что пыталось вырваться из червоточины в его сердце. Не помогло. Скрючиваясь от нестерпимой боли под верстаком и окончательно сдаваясь, успел подумать: «Видно, не судьба…»

Но в этот момент ребенок, почувствовав неладное, снова зашёлся криком.

Словно испугавшись этого отчаянного зова, боль отступила, отпуская.
Акакий, едва передвигая ноги и с трудом приходя в себя, вновь забрался на стул и принялся укачивать колыбель. Боль ушла, оставив после себя пустоту. «Надолго ли?» — мелькнула мысль. Радоваться внезапно наступившему облегчению он был не силах. По морщинистому лицу домового текли слёзы.

Сбоку послышалось:

— Ну, здравствуй, суседко!

Уверенный голос прозвучал размерено и неторопливо, как если бы его приветствовал давний знакомый, с которым долго не виделись.

— И вам не хворать, — пытаясь незаметно стереть рукавом мокрые следы на щеках и неохотно оборачиваясь на голос, недружелюбно буркнул Акакий. Не переставая покачивать колыбель, он молча исподлобья изучал прибывшего. Дворовых — а это был он — Акакий, как и любой уважающий себя домовой, не любил. «Только этаких гостей мне ещё тут не хватало», — недовольно подумал Акакий.

Домовые с дворовыми испокон веков не ладили: уж слишком разными они были. Шебутные выдумщики и пакостники дворовые вечно подтрунивали над серьёзными и обстоятельными домовыми. Те, в свою очередь, никогда не относились к ним всерьёз, считая их оболтусами и лоботрясами, что дворовых изрядно обижало.

«Буду держать себя в руках и поскорей спроважу непрошеного гостя подальше — некогда мне тут любезничать», — угрюмо решил про себя Акакий, который уж точно был сейчас не в настроении обмениваться колкостями со своим извечным недругом.

Дворовой был моложав, веков пять, не больше. Держался степенно, и быстро уходить явно не собирался. Его темно-пегие волосы были прибраны в хвост, на голове немного набок сидела плотная льняная шапка с отворотом. Глаза смотрели спокойно, внимательно и строго, без следа прищура или столь типичной для их народца издёвки.

— А мы уж тебя заждались. Думали, не объявишься. Давно пора! Третий десяток почитай уж как дом да без хозяина-то... — размерено-певуче, и, казалось бы, вовсе не вредно, проговорил он. — Такой ладный дом, да без хозяина, — негоже.

Это с виду безобидное замечание стало последней каплей для измученного домового. От едва восстановленного равновесия не осталось и следа. Негодование снесло остатки выдержки Акакия, и он, несмотря на только что данное самому себе обещание не вестись на поддёвки, сорвался.

— Ла-а-а-адный?! — яростным шёпотом взвился он, — Да ты надо мной, что ль, издеваться вздумал, ирод? Как землянка какая! Ни скамьи, ни стола, ни полатей! А грязища! Да сараюшка не прибрана, — и та приличнее смотрится! Хоть сколь-нибудь захудалой печи-мазанки не соизволили поставить!.. В такой хате и собаку поселить стыдоба, а они дитё разместить вздумали! А мать-то, мать! Младенчик ревёт-заливается, а она где?!.