Аккрециозия

Двенадцать-двенадцать

Все как-то слишком быстро согласились с новой картиной мира. Будто случившееся дело рук аномалии или несчастного случая. Может быть, это был только фасад мнимого принятия, за которым каждый сживался с новой реальностью по-своему. Как умел.

Свет на корабле приглушили. Стало уютнее. Будто бы ты дома, где-то за городом. Когда за окном безлунная летняя ночь, на улице горят редкие фонари, слышно пение птиц и ласковый ветер путается в кучерявых кронах.

Мы остались в круге мягкого света, в его границе внутри бездонного чрева корабля. Насекомые притянутые сиянием лампы. Друг у друга на виду. Гулкими и пустыми, погруженными в холод и темноту оставались технические отсеки и оставшиеся жилые модули.

А каждого пассажира теперь можно было увидеть издалека, по блуждающему впереди пятну фотосферы.

Мы с Колей начали проводить много времени в библиотеке пытаясь сосредоточиться на работе.

В один из дней я сидел за монитором, рассматривая фотографии почти-таких-же-людей с Митридата. Или номер двенадцать-двенадцать по каталогу доступных для изучения рас. Названия им ещё не дали. Вокруг ходило множество вариантов, но ни один из них пока не прижился.

Люди Омуты, Люди Заводи, Тихие Люди и тому подобное.

У нас было множество данных о них и при этом ничего конкретного. Фотографии поселений и их жителей. Видеоматериалы. Зоны расселения и аналитические выкладки с динамикой их неумолимой экспансии.

Всё дальше они уходили от горных хребтов, где впервые были обнаружены.

Горы Ломоносова, опоясывающие Митридат. Урановые горы, тянущиеся с севера на юг, разделяли самый большой континент планеты на две неравные части.

На картах было видно, как быстро двенадцать-двенадцать приближались к старым поселениям на Митридате, обступая их плотным полукольцом.

Коля сидел за столом напротив, через проход и внимательно изучал их язык, что-то бубня себе под нос. Раз за разом он повторял певучие фразы.

Напряженный и белый в свете экрана он усердно пытался сосредоточиться на этой работе, но всякий раз отвлекался. Ерзал в кресле, вставал, уходя в темноту коридора, чтобы затем вновь вернуться. Я смотрел то на него, то на фотографии жителей и всё никак не мог понять, почему их внешний вид меня тревожит.

Они были, в среднем, чуть выше, чем мы. Кожа была неестественно глянцевая, будто пластиковая и отдавала синевой. Глаза черные у большинства. Волосы смольные, густые. У мужчин нет бород и растительности на лице. Только тяжелые косматые брови.

Нам впервые разрешен доступ на их территорию. Чтобы поселиться и наладить контакт.

На одном из фото, на крыльце деревянного дома стояли мужчина и женщина. Они же были и на коротком видео. На них были разноцветные, свободного кроя одежды.

Цвета неба, расшитые золотыми цветам у нее и бордово-черные в серую клетку о него.

Мужчина стоял грузно, уверенно, руки держа в замке на уровне живота. Подбородок задрал, смотрел в камеру сверху вниз. На голове у него был убор похожий на вороний клюв, который крепился завязками под подбородком.

Женщина держала его под руку, улыбалась в камеру, поправляя свои длинные волосы.

Было слышно, на видео, как шуршит легонько ее просторная одежда. Ярко горели золотые цветы при свете дня.

У двенадцать-двенадцать не было религии, не было никаких культов или верований. Не было и намека на какое-то духовенство в том или ином виде. И была, при этом, чрезвычайно сложная социальная структура. На бытовом уровне это выражалось поведением, которое всех приводило в ступор.

Настолько иной была эта культура.

Я посмотрел на Колю – побледневшего и невротично шершавого, затем на них, затем снова на него. И никак не мог уловить тонкой границы. В чем же были ключевые отличия между нами?

Будто почувствовав это Коля выключил монитор и растворился в темноте. Став неясным силуэтом. Слабым эхом густого дыхания. Стало сразу так тихо, что было слышно слабое гудение моего монитора.

— Тебе не кажется, — сказал он. — Что корабль стал меньше трястись?

— Да. Когда они сами ведут его Спичка двигается плавнее…

— А разве можно вести корабль в скольжении?

— Я не знаю.

В темноте, с шелестом сервоприводов, его кресло отодвинулось от стола.

— Как-то все слишком тихо… Почему все успокоились так резко и делают вид, что ничего не произошло?

— Я не знаю. — ответил я.

На большой карте выбрал следующее поселение и стал перелистывать прикрепленные к ним фотографии.

— Как думаешь, чем вызван взрывной рост количества поселений?

— Не знаю — ответил Коля. — Есть мнение, что Омуты жили долговое время в горах убегая от Галактической войны. А когда Митридат освободили, только малая часть вернулась обратно. Большая часть иммигрировала в сторону Земли.

Щелчком он включил свою фотосферу. Она темным, затменным солнцем медленно вращалась слева от него на уровне лица, отливая красновато-оранжевым закатным светом.

Он продолжил:
— За время войны они так сильно изменились, проживая без АК-ов, что уже не смогли вернуться в города.

— За время войны, — говорю я. — Без АК-ов, они бы не успели настолько сильно измениться, чтобы не иметь возможности вернуться в города.

— А за семьсот лет после войны – вполне. Митридат довольно агрессивен вне антропного контура...

Я подумал о своем АК. Сейчас это был небольшой чемодан, в котором были собраны горы таблеток, пищевых добавок и витаминов для адаптации. А также различные устройства для сохранения биохимии тела.

Впервые я получил его во время перелета с Дубовой Теснины в Персеполис. И уже тогда он казался мне избыточным. Для полета на Митридат он вырос раза в четыре.

— После войны Митридат быстро отстроили. — сказал я.

— Но это процентов десять от прежнего всё-таки. — Коля отодвинулся еще дальше от стола, сползая в кресле. — Еще я заметил, что взрывной рост поселений начался в последние тридцать лет.