Аккрециозия

Тропа цветов

Следующие дни я бродил по дальним отсекам, за околицей светом очерченного контура, в котором нам разрешили быть. Старался, подспудно, сам того не замечая, забраться подальше вглубь корабля. В сопровождении верного спутника – фотосферы.

К ней я так привык, что подумывал даже забрать ее с собой. Выкупить или украсть. Пока не решил. Мне даже думалось, что было бы логично, купить себе такую же модель по прилету на Митридат.

Но все-таки это будет не то. Новенькая сфера из коробки не прошла со мной этот долгий путь. И не видела того, что видел этот светоч, доставшийся мне случайно.

Освещающий мой путь в лабиринтах коридоров. Надо было дать ей имя. Но ничего путного не приходило на ум. Сфера и сфера.

Странно, но ведь именно под ее светом развертывались, судя по всему, главные события моей жизни.

Единственное, что я сделал, чтобы как-то выделить ее – обклеил стикерами-анимациями, которые мне достались в подарок при покупке ноута. Они валялись без дела в рюкзаке уже долгое время.

Треугольник с глазом в лучах света, три переплетенных треугольника, сделанные черной графикой, обезьяна на скейте, желтый восклицательный знак, и танцующие рисованные девочки.

Жилые модули пустовали, погруженные в холод и мрак. Каюты были закрыты, гостиные пусты и безвидны. Все гололиты в них отключены.

Мертвый корабль.

Будто Спичка медленно угасал, в жизнь в нем теплилась только в круге света пары отсеков, все остальное тело было мертво и черно, и еще не знало об этом.

Украдкой я забирался в технические отсеки, там это читалось отчетливее всего.

Громоздкие, будто полые кости, тоннели уходили вдаль. В голубоватой сизо-белой дымке технического света. Повсюду были разбросаны толстые силовые кабели, которым не было числа. Панели-наросты с неведомыми устройствами, полипы каких-то модулей и шишкообразные бугры узлов.

Там я старался не задерживаться, и не заходить далеко в это неведомое царство.

Мне представлялось, что за этой белесой дымкой начинается другой мир. Что там я выйду на лесистые болота. А корабль позади окажется не более чем окостенелой кистью громадного трупа, с растопыренными кривыми пальцами. Который лежит в месте, где не бывает и не было никогда солнца. Где свет дает листва деревьев окрашивая туман призрачно голубым светом.

Такое впечатление производили эти отсеки.

Особенно из-за царившей в них тишины.

И если бы не периодические содрогания Спички, гулким боем уходящей жизни, последними ударами его могучего сердца, то гуляя по ним я бы и не вспомнил, что все это время мы летим на корабле. Слишком сильно тут пахло забвением.

Потому путь мой в основном пролегал через пустующие жилые отсеки и отсеки сновидений.

Последние были длинными коридорами, по обе стороны которых смотрели на тебя раскрытые маковые бутоны металлических цветов стазис-капсул. Высунув свои языки подстилки.

Иной раз так хотелось забраться в любую из них и провалиться в глубокий сон.

Лепестки укутают тебя. Бутон закроется и втянется на стебле внутрь длинной глотки. Ближе к пустотной утробе корабля, где переваривалось само время.

Так шатался бесцельно. Пытаясь уйти как можно дальше в недра корабля, шарахаясь от остальных.

Лишь бы не столкнуться ни с кем взглядом, мыслью или словом. Странно, что фантомы больше не появлялись после разговора с Фадиным.

Мне казалось, что еще чуть-чуть человеческого общества и себя выдам. Еще слово-другое, перекинутое с остальными здесь, внутри этой стальной коробки и они все про меня поймут.

Поймут, что я пустышка, что мне наплевать. Что я трус.

С другой стороны, мне думалось, что все скрывали за собой что-то. И что это тоже глупость и на самом деле в глубине своей все так же пусты и безвидны, как мертвые части корабля. И что гул, прокатывающийся по нему, это крик вечно удовлетворяющегося и вечно умирающего эго. Не более того.

Мое эго, также сотрясло меня утверждающей нервной мыслью:

«Только я могу признать это перед собой и перед пустотой. А это что-то да стоит?»

Будто бы это что-то значит.

Эти мысли противоположные возгоняли себя так быстро друг в друге, что я не успевал даже над ними посмеяться. Скорее, уставал от этого и подолгу, бывало, стоял в тишине пытаясь прогнать их. Не думать о них, перебить их чем-нибудь.

Пускай даже какой-нибудь глупой песенкой, какую тут же начинал насвистывать себе под нос.

Это было похоже на то, когда вспоминаешь, что дышишь автоматически, и туту же забываешь, как это делать.

От этой двойственности хотелось прогрызть стальную оболочку корабля и выбросить себя за борт. Когда рой мыслей, преследовавший меня, становился невыносимым, я шел к себе в каюту, усаживался поудобнее в кресло, и долго, на полусфере экрана смотрел на бесконечные разрывы кораблей на черном полотне космоса. Пытаясь уснуть.

Зачастую не получалось.

Вскакивал, в сердцах откидывая экран. Наушники летели в дальний угол. Это происходило уже так часто, что уже на автомате, они летели по дуге на соседнее кресло, и там оставались, чтобы потом долго не искать. А после, уходил бродить по кораблю.

Как-то поймал себя на мысли, что боюсь повернуть на тот маршрут, что приведет меня к ней. Боюсь даже думать об этом.

Будто бы стоило бы мне встать на эту тропинку, как меня затянет. Затянет неведомая песнь. Неведомый зов. Какое-то любопытство. Болезненное потустороннее любопытство.

Вдруг я что-то упустил. Вдруг что-то не увидел. Вдруг теперь, действительно что-то изменится, но совсем не так, как я себе это представлял. Не так как мне бы хотелось.

Ведь теперь, когда все бодрствовали я боялся, что встречу там у нее того, кто действительно это сделал. Но теперь мы не будем один на один. После разговора с Пылаевым, почему-то, когда я думал об этом, то мне представлялся Вадим.

Как он стоит перед дверью в окошке света. Рассматривая ее мертвое тело. Прокручивает в голове то, как сделал это с ней. Снова и снова. Наслаждается тем, что не пойман. Что не узнан. Что обвел всех вокруг пальца. Что оказался умнее и хитрее всех.