Аккрециозия

Четыре-два

До прибытия на Митридат оставалось чуть больше недели. Спичка скользил гладко, почти без дрожи. Почуял своими длинными антеннами дом и несся к нему с нетерпением. Или, быть может, всем нам так хотелось поскорее разделаться со всем этим, снять с себя оковы ожидания и муторного томления, и это наша общая воля, подобно невозможному ветру, подгоняла корабль к цели.

Версия отравления стала спасением для всех. Напряжение спало.

Мы хотели было лечь спать, но Можжевелов настоял на своем.

— Это всего лишь предположение, — как-то бросил он. — Кто-то из вас провел экспертизу? Нет. Тогда сидите по каютам и не высовывайтесь. Скоро прибудем.

У Лены с Лидой я забрал один из цветков Фацелии. Хранил его в глянцевом зиплоке. Подолгу, бывало, рассматривал его по ночам при слабом свете, лежа в своем кресле, укрытый полусферой экрана.

Цветок был мясистый и плотный. Насыщенно фиолетового цвета с красными прожилками, похожими на сетку сосудов. С желтым нектаром внутри.

Не припомню, чтобы когда-нибудь видел её с этим. Оттого какое-то странное чувство несоответствия не покидало меня.

Цветок хранил под подушкой. Стал лучше спать. Совсем без сновидений. Не знаю, причина была в нём или так на меня подействовала версия с отравлением. Но теперь каждый раз перед сном я шарил рукой под подушкой и не мог уснуть до тех пор, пока мягкий пакетик не окажется у меня в руке.

Несколько раз, просыпаясь среди ночи, чуть не загнался от страха, когда с первого раза не смог отыскать его.

До боли странное чувство.

Что-то могло измениться с ней за то время, пока мы были не вместе. Или это было с ней всегда, и я просто не замечал?

Всеобщее расслабление от этой новости никак не отразилось на мне. Разве что в вопросе сна.

Не могло это событие её смерти разрешиться вот так банально и просто. Отравлением в пустоте. Вся грандиозная драматургия, которая выстроилась вокруг этого события, что словно смерч засосало внутрь столько судеб и жизней, сплетя их вместе, не могла разрешиться вот так — ничем.

Теперь событие ее смерти ничего не значит, оно не стало чем-то. Оно не привнесло нечто. Но стало ничем. Стало еще одной аркой в жизни, не получившей развития.

Дубовая Теснина. Перелет. Персеполис. Институт. Лилия. Смерть. Митридат. Что дальше?

Беспорядочный набор, неподчиненный никакому правилу.

Быть может, так и выглядит жизнь? Быть может, в этом и есть ее смысл? Стоит только приблизиться к центру — тому, что по ту сторону пустоты, как горизонт схлопывается, выбрасывая тебя вовне. Событие умирает, ничем так и не став. Вся жизнь таким образом всего лишь череда касательных.

В касании вспыхивают звезды, полные экстатического огня переживаний, и тут же гаснут. Но стоит тебе отойти и, развернувшись, полететь к центру, то появляется риск в таком событии стать чем-то. Чем-то иным. Привнести что-то в мир. Как будто это слишком тяжелое для нашего существования движение, которое ты не переживешь, и, не успев стать чем-то, станешь тут же ничем. Растворишься, заняв свое место. Оставив все наиболее конкретное в себе позади.

Тогда один единственный путь становится возможным — бесконечно ходить кругами, зажигая такие звезды событий. Возможно, двигаясь по спирали. Только так твоя плотность остается цельной, не сгорая в экстатическом пожаре. И только так в движении по касательной у нее есть возможность привнести в мир что-то иное. Но только чуть-чуть.

Пока что с того расстояния от события во времени, на которое мы успели отойти, мне никак не удавалось рассмотреть даже то самое чуть-чуть.

Отчего я тут же впал в уныние, согласившись скорее с тем, что это просто случайная череда случайностей. Просто выпавшие кости. Только мне на результат чересчур везет. Или совсем нет. Это как посмотреть.

Еще большее удивление у меня вызывали теперь Лида и Лена, не вылезающие из трипа весь полет. Они все это время жили в каком-то своем мире странных теней и фантазий. Интересно, их преследовали фантомы?

— Гравитация осязаема, — говорила Лена и смеялась. — Почувствуй.

По глазам ее было видно, что она не шутит. Все это происходило наяву. При этом обе они выглядели вполне адекватными. Нормальными, что ли. Правда, слегка рассеянными и заторможенными. Хотя это было вполне естественно для них.

Вообще, знал ли я их вне трипов?

Сколько бы ни пытался вспоминать, так и не понял.

На всякий случай отсыпал у них немного стимов. Но никак не решался попробовать все вместе и сразу.

— Возможно, не тут. По прилету, — сказал я Лене, пересыпая в небольшую колбу блестящий порошок.

Она энергично закачала головой.

— Там не то. Нужна пустота вокруг, — похлопала по железному боку звездолета. — Эффект пустыни. Только так можно найти собеседника.

— Собеседника?

Лена, улыбаясь, развела руки и покрутилась.

— Бездну.

— На планете всё не так, — подключилась Лида. — Просто выспишься. Увидишь много красочных снов. Все слишком притупленное получается. Смазанное пятно, а не трип.

— В пустыне, насколько я помню, собеседники не очень, — говорю, рассматривая на свету, сквозь стекло колбы, крупные песчинки стимов.

В тот разговор мы сидели в каюте Лены, на голосфере изучая свежий контент в инфосфере. Мы весь вечер прождали Колю, но он так и не появился. Все чаще он стал запираться у себя, а при встрече твердил мне о том, что все не могло быть так просто.

Я был с ним согласен, ведь чувствовал то же самое. Но виду не подавал. Тяжелое отрицание случившегося засело в нем занозой. Мне не хотелось бередить эту рану.

— Может, её опоили? — говорил он, и глаза его возбужденно блестели.

Чайник в каюте Жикривецкого и женское белье.

Резкими стали краски. События выпуклыми и обособленными. Наверное, так сказывается на нас пребывание в замкнутом пространстве столь долгое время. Запертые вместе, мы начали отчетливо видеть друг друга.

Разгадка чайника и белья раскрылась сама собой. Постоянным пребыванием то Лиды, то Лены в каюте Жикривецкого. То, что ранее мы перестали замечать, что стало обыденным и далеким, теперь проступало с новой неоспоримой ясностью в круговороте будней.