Аккрециозия

Фадин-паук

В ресторане, как обычно, было темно. Пока я шёл туда, успел полностью погрузиться в свои мысли.

Меня окружили пустые столики, кресла-коконы и гулкая пустота. Полоски света на баре подсвечивали паукообразные машины по ту сторону стойки.

Одуванчик из фотокристаллов, спустившийся вниз пушистой макушкой из провала в потолке, покачивался легонько. Светился мягко, напирая на темноту.

Там, прямо под ним, в коконе кресла за столиком сидел Фадин-паук. И стол его ломился от еды.

Очутившись на пороге, я взглядом окинул зал ресторана и невольно поднял глаза на это маленькое солнце. И обомлел. Долго стоял, не решаясь войти. Прямо на нём, легко касаясь пушинок-кристаллов на носочках, стояла сама не более чем невесомая мысль — Мифиида.

Она смотрела на меня, держась рукой за стебель. А прямо под ней длинные тонкие пальцы Фадина-паука орудовали вилкой и ножом.

Стоило нам встретиться взглядом, как она, раскрыв шесть черных крыльев, легко оттолкнулась и вспорхнула ввысь, скрывшись во мраке. Одуванчик под ней качнулся, будто от лёгкого дуновения ветра. Фотокристаллы залились переливчатым смехом. Тени дрогнули, заплясали.

Фадин-паук ничего не заметил.

Спичка натужно загудел, сотрясаясь всем телом.

В моей руке оказалась капсула с фацелией. Она была похожа на большую блестящую конфету. Кажется, мне давно пора было отправиться в стазис. Долго рассматривал её на ладони, взвешивая слова Юры, затем убрал её во внутренний карман и направился через весь зал к Фадину-пауку.

— А, Артём, — поприветствовал он меня дежурной улыбкой.

Из-под тени полусферы кресла, скрывающей его лицо, вырвалось облако дыма. Я не мог разобрать его лица, но мне чудилось, будто что-то двигается под его головой, пока он говорит. Будто мандибулы.

Я сел без спроса в кокон напротив, нарочито пододвинулся ближе. Когда глаза более-менее привыкли, мне удалось всмотреться в его лицо.

Две короткие блестящие механические ручки, состоящие из нескольких сочленений, были прикреплены к его костюму в районе воротника. В одной тлела длинная сигарета, вторая, сложенная, висела в ожидании команды.

— Интересная штука, — заметил я.

Он рассмеялся и затянулся демонстративно.

— Студенты подарили. Знаете, очень удобно.

Фадин-паук говорил, а свободная ручка жестикулировала в такт его слов. Затем он отложил вилку и нож, вытянул свои настоящие руки — они оказались настолько длинными, что перекрывали весь стол.

— Всё шутили, что пока я поднесу сигарету ко рту, останется всего одна затяжка…

— Находчиво.

— Неудобно только стряхивать пепел. Всё равно приходится помогать руками...

После попойки в каюте Олега мы с Игорем больше не разговаривали. Всячески избегая друг друга. Быть может, это было моё желание. Или случайность. Не знаю. Но я вообще старался никому не показываться.

— У меня, кажется, Пандорум начинается, — сказал я буднично, заказывая на планшете еду.

За барной стойкой тут же началась суматоха.

— Что-то конкретное?

— Вижу то, чего нет.

— Слишком рано.

Фадин-паук вновь принялся есть. Он разрезал мясо на тонкие кусочки, подолгу вымачивал в подливе, затем аккуратно затаскивал в кокон и с наслаждением жевал. В перерывах курил.

— Может, на фоне стресса, — многозначительно протянул я.

— Тогда слишком поздно.

Маленькой ручкой он отгонял дым. Вентиляция в кресле уже не справлялась.

— Тогда у меня нет идей, что это может быть.

— Видения в скольжении — обычное дело. Так, собственно, последнее откровение о Пределе было получено. Если верить источникам.

— Звучит слишком серьёзно. Может быть, пока не поздно, лучше поменять всё на психоз. Тут всё как-то приземлённее получается.

Фадин-паук рассмеялся. Мне показалось, что за его смехом, наложенным будто поверх его мыслей, я слышу шелест крыльев.

— Вы же видели крепости-монастыри в глубоком космосе.

— Им, кажется, запрещено приближаться к планетам.

— Всё верно, — он отправил в рот очередной кусок мяса. — К старцам стекается много паломников. Пустота свята. Чем здесь хуже?

Мы помолчали, каждый думая о своём. Мне вспомнились лица Людей-Омутов с фотографий. Их поселения вокруг хребтов.

— Как думаете, у двенадцати-двенадцати есть нечто подобное? Это центрирующее религиозное чувство? Почему мы не находим у них предметов культа?

— Думаю, да, — сказал он. — Но оно несколько редуцировано. Думаю, мы сможем найти некую иную форму этого чувства, выраженную в обычаях или обрядах.

— Говорят, беседа лечит, — сказал я, сменив тему. — Лучше любого лекарства. Не хочу, правда, надоедать вам…

На мгновение в круге света над столом показалось из-под непроницаемого кокона кресла его заинтересованное лицо. Его бородка была жёсткой и блестящей, будто синтетическая.

— О чём будем беседовать, мой мальчик? — по-отечески спросил Фадин-паук. — Вы хотите поговорить о том, что видите?

Я отрицательно мотнул головой, стараясь не смотреть в темноту позади него. Боялся увидеть там вновь свою шестикрылую принцессу.

— Это всё глупости, — сказал я. — Мозг так изголодался по людям, что рисует образы там, где их нет. Теперь в тенях чудятся силуэты и лица. Тут просто нужно на воздух.

Одуванчик над нами чуть качнулся. Присел под чьим-то весом. Совсем чуть-чуть. Я смотрел на то, как на столе раскачиваются тени под придавленным светом. Меня тут же пробил холодный пот.

— Тогда о чём вы хотели бы поговорить?

— О чём угодно.

К нам подполз, шустро перебирая конечностями, робот-официант. В его начищенном до блеска металлическом лице я видел себя, наш столик, Фадина-паука. В искажённой перспективе его руки были ещё длиннее и тоньше.

Дожидаясь, пока он расставит блюда, я закрыл глаза. Старался дышать размеренно и спокойно. Лишь бы не увидеть лишнего в отражении его забрала.