Аккрециозия

Шабаш

Через какое-то время после нашего разговора я сидел на ступенях в одном из отсеков, уже почти протрезвев. Прятался ото всех под покровом своих мыслей. Руками обхватив сферу, я облокотился на неё. Она, размеренно как буй, плавала в воздухе, покачивая меня в унисон моим мыслям. Светилась слабым светом.

Внезапно передо мной в зеве технического коридора появилась Мифиида. Белесым лицом из темноты, кутаясь в накидку из перьев, она смотрела на меня, не мигая. Если бы я не знал, что это всего лишь моя мысль, смотрящая на меня из моей головы, то уже умер бы от страха.

Какое-то время я её игнорировал, не обращая никакого внимания на гостью. Пережёвывал в голове все предыдущие разговоры.

Лиля хотела уйти в торговый флот. До того крутилась в кружке Фадина с его идеями о прижизненном посмертии. Просила протекции. Отравилась фацелией. Бред какой-то. Всё это никак не хотело складываться в какую-то цельную картину.

Надо было наведаться к Пылаеву — его общество по странной причине единственное не тяготило меня. Но он, скорее всего, отсыпался после смены или всё ещё спал в гостиной. Спичкой сейчас правил Можжевелов.

Мифиида смотрела на меня, не шелохнувшись. Машинально я коснулся вмятины на лбу. Она зачесалась, будто изнутри черепа кто-то щекотал меня перышком в этом месте. Попытался нагнать воспоминаний о том, где я мог её получить.

Стоило мне подумать об этом, как её лицо просияло. Сама она оставалась неподвижной, как на картинке, но образ её преобразился. Меня окутал лёгкий, волнующий свет — мягкий и нежный. Привиделся летний жаркий день на берегу моря, шелест игривых волн, горная тропинка, круто убегающая ввысь. Простор и свежесть. Всюду зелень, и ласковый ветер гуляет по склонам.

Принцесса не сказала ни слова, но этот свет, это одурманивающее наваждение принесло с собой особый смысл. Будто в запахе, будто в далёком тихом отзвуке, в коснувшемся меня чувстве пришел смысл сказанного и не сказанного слова.

«Извини» — принесло наваждение.

«Извини» — пропел бы её звонкий голос, если бы она могла говорить.

В оцепенении, обняв буй сферы, покачиваясь на волнах эфира, я смотрел на неё, не отводя взгляда. Но больше ничего не произошло. Свет унялся, а наваждение испарилось. Она пропала.

Она сказала это мне? Или я сказал это себе? Безумие уже близко.

— Ничего, — сказал я в пустоту перед собой.

Почувствовал, как голова у меня тяжелеет, как пульсирует боль в висках. Мне захотелось оставить лицо в ладонях. Навсегда. Сжать его и забыть все увиденное как страшный сон. Навсегда. Я продолжил лежать так, трогая проклятую вмятину под кожей на своем хрустальном черепе.

Пытался отстраниться от мыслей, но в голове снова и снова прокручивались образы и разговоры.

Вот идёт ко мне навстречу по коридору в темноте Пылаев — наглаженный, выбритый, в начищенных сапогах. Оттуда, издалека, он говорит мне что-то, но пока я не могу разобрать ни слова. Вижу только остроконечную фуражку и странную походку.

— Уйду на флот, — говорит фигура. — Уйду на флот. Ты знаешь о линии, разделяющей живых и мёртвых в битве? Где проходит невидимая граница инобытия?

Он шёл ко мне, и с каждым словом, с каждым шагом пустота подбиралась всё ближе.

Безграничное беспричинное ворочающееся холодное черное море, полное отвесных волн, плескалось вокруг меня. Не было ни луны, ни звезд. Ничего, что могло бы дать ориентир. Ничего, что могло бы пролить свет. Дать хоть какую-то определенность. Только терпкая бездна, что ярится сама по себе, и ты в ней маленький лодки лепесток, брошенный в воду. Болтыхаешься, уцепившись в фотосферу, свет которой давно погас. Только вкус соли на губах. И патлы мокрые липнул и лезут на глаза.

Нигде вокруг не найти такой идеи, такой точки опоры, которая сказала бы тебе: «Встань и иди. Вот твоя чаша. Вот твоя определённость».

А тень Пылаева была всё ближе. Неужели эта линия, эта черта инобытия — единственный ориентир, без всякого света, который мог бы хоть на минуту приблизить меня к настоящему существованию человека? К существованию меня? Где я мог бы наконец увидеть того, кто стоит по ту сторону глаз. Хоть на секунду коснуться его. Почувствовать сопричастность миру.

Тень Пылаева менялась на ходу. Вытянулась, слегка сгорбилась, опустив длинные руки по сторонам. Теперь она приближалась быстрее, приветствуя меня маленькими ручонками от воротника.

— Переливы мысли, — прокричала она. — Усмотрение в пустоте. Ты слышишь, Артём?

Предел себя. Предел своих состояний. Пустота, возведённая в абсолют. Из ничто вырывается яркий пламень, твердеет, становится материей жизни. Только там и только так, теряя себя в движении мысли, отдавшись пустоте, пока она сама не придёт к тебе в образе прекрасной нимфы и не позовёт за собой. Только так ты сможешь избавиться от неё, сделав своим другом. Следуя за ней.

Буревестником, камнем бросаясь в пучину, изо всех сил плывя в бездну, не различая ничего, пока лёгкие не раскроются сами и не впустят её внутрь. Пока не потонешь в ней окончательно.

Почти у самого прохода тень выросла, став большой и резкой, с медвежьей грузной походкой.

— Ты сам решаешь, — сказала она. — Что ты будешь делать. В итоге это твой выбор. Твоя ответственность. Твоя воля — твоя свобода. Спасуешь или нет. Всё остальное не имеет значения.

Всё смешалось в круговерти. Сколько бы я ни вглядывался в пустоту, в черноту, пытаясь найти выход — логичный и непротиворечивый, способ избавиться от этого чувства, ведущего меня от события к событию, как на поводке, не дающего свернуть куда-либо ещё. Будто сильное искажение пространства-времени нависло надо мной проклятием, и я никак не мог смириться с тем, что это произошло. Смириться с тем, что не могу найти вход и лишь безучастно наблюдаю за течением своего времени.

Смотрю и не понимаю, что делать. Что скажу на пороге вечности?

«Подождите, что?» — напомнит обо мне моя эпитафия. И ниже.