Аккрециозия

Коля

Надежда в чем-то разобраться потонула в болоте, вокруг той кочки, на которой на шабаш собрались две ведьмы. Надежда найти ответ на вызов аккрециозии, справиться с необходимостью быть — всё это рассыпалось в прах.

В их глазах, в их действиях я не нашел ничего. Только пустоту. Но не ту пустоту, что была движущей силой, существующей за границей всякой определенности, всякой конечности, из которой всё рождается и в которую всё приходит. Я нашел там не мощь черного света инобытия, способного творить из себя, но пустоту как томление определенности в самой себе. Как хоровод образов, симулякров, фантазмов, собранных вместе самим фактом присутствия. Пустоту как отсутствие наличия хоть чего бы то ни было.

Они были отвратительно пусты и беззаботны. Ничего не вело их никуда, не вело их ни к чему. Что Лида, что Лена — были в этом смысле непосредственны. Река реки. Вода воды. Что-то смутное, неопределенное, неразличенное в себе единство. Не рожденные и не рождавшиеся. С каждым чаепитием убегали дальше в страну фантазмов.

Но Лилия… Нет. Она не была такой. Она не могла быть такой. В ней была жизнь. В её остром взгляде, в движениях, поступках, мыслях. Во всём своем проявлении она была живой.

Не верю, что она просто так могла связаться с ними. Что могла вот так вот просто утонуть в болоте сновидений. В итоге это просто смерть. Ничто от ничто. Ничего не значащая смерть. Наверное, Олег тут прав.

Есть судьба, что ставит тебя перед необходимостью. Есть ты и твой выбор. Больше ничего.

Надежда найти ответ с каждой новой мыслью таяла на глазах, испаряясь, как завеса дымки в тоннеле. Как там говорил Фадин? «Простого ответа не будет». Так и есть.

Дойдя до библиотеки, я молча упал на пол. Судя по каплям крови на полу, тут я уже лежал. Переползать не хотелось. Остается только выбор. Но что выбрать?

Вновь ко мне начали приходить фантомы. Они вылезали из-за стеллажей, встав вокруг меня. Пол пророс цветами. Сочувственно надо мной склонилась сереброликая фотосфера. Какая-то опрометчивая шутка — всё это. Глупость. Вот что осталось в итоге. И километры шагов, намотанных по кораблю.

И как бы я ни старался, но так и не смог уйти от этого. От этой необходимости выразить себя. Сделать нечто. Откуда я смогу оторваться от этой континуальной определенности? Отдалиться от самого себя хоть на сколько-то?

Лежал так на полу, утопая в приливе мыслей, пока не замерз. Затем пошел к себе.

По пути наткнулся на полоску света на полу — она вылезла из приоткрытой двери в каюту Коли и преградила мне путь. Почему-то пересечь ее было страшно. Почему-то от неё хотелось бежать обратно в закоулки корабля.

«Плевать», — подумал я и зашел к нему.

Коля сидел за столом среди кучи книг. Рядом — горбатая настольная лампа. Щека у него надулась. Глаза были черные, блестящие. Он сидел, подбоченясь на стуле, в расстегнутой черной рубашке. Что-то быстро писал в тетрадки, нервно, каждый раз перелистывая страницы.

Шуршало в его руках механическое перо, оставляя за собой неровный, рваный след черной пастой.

Без спроса я сел на стул напротив, спиной прислонившись к дверному косяку. Так что теперь нас разделял стол и груда книг.

Мы молчали. Он старательно писал, стараясь не замечать меня. А я старательно не замечал того, что он не замечает меня, и смотрел на абажур лампы.

Щеки у него отдавали нездоровой краснотой. Круги под глазами. Взгляд дикий. Пандорум потихоньку прогрессировал. Благо до прилета оставалось всего пару дней.

— Что, Олег догадался? — как бы в воздух бросил я.

Коля тяжело вздохнул, но ничего не ответил, продолжая писать.

— Тебя тоже допрашивал? — буркнул он, потрогав щеку.

Я подтвердил.

— Конечно. Меня, наверное, первого.

— И последнего.

— Фадин вряд ли бы стал. Пылаев или Вадим тоже. Тут только я и ты остались, — сказал я и развел руки.

Коля отложил ручку, руки положил на стол и устало опустил голову. Весь издерганный, нервный. Он потихоньку выгорал и уже, судя по всему, устал с этим бороться.

— Значит, на шару залетел, — констатировал он. — На шару. Но как удачно…

— Откуда у тебя её вещи?

Вопрос остался без ответа. Он молча сглотнул, откинулся в кресле и, заложив руки за голову, начал рассматривать потолок. Между нами было только пятно желтого света на столе. Комната была темна и пуста. Помимо него — экран в углу, на котором крутили последние новости.

Темнота начала сгущаться.

Я прислушался к ней. Не будет ли в ней знакомых звуков? Шелеста крыл, звонкого смеха? Чуть слышного звона серебра?

Но нет. Темнота была пустой. Звонкой и гулкой. В ней не было никого, кроме нас. И чем больше я вслушивался, тем больше в этом убеждался. Она не пришла.

Пустота моя меня оставила здесь. И легкий огонек страха звенел в моей груди — колючий и трескучий, как холодный ветер в поле, когда застигнут прямо перед грозой. Когда вдалеке в дубраве уже трещат кроны и гнутся, а вокруг тебя колосья тяжелые припадают к земле.

— Сам как думаешь? — сказал он в потолок.

— Ты мне скажи, — надавил я, — чтобы никак не думать. Ты же пролезал в её каюту…

Он улыбнулся, покачал головой.

— Мы спали вместе. Периодически. Довольно давно уже.

— Интересно. А когда ты собирался сказать?

— Не собирался, — он впервые за весь разговор посмотрел на меня. В глазах его читалась надменность и злоба. — Вы расстались.

— Пока она была жива — да. Мне плевать. Но случившееся всё меняет. Это ты сделал?

Теперь мне наконец стало понятно его рвение. Во что бы то ни стало разобраться в вопросе. Найти виновного. Главное — не выйти на себя самого.

Коля сидел передо мной, сжимая кулаки в бессильной злобе.

— Нет! — выпалил он. — Это не я.

Я осторожно кивнул.

— Верю. А зачем подбрасывал Олегу вещи?

— Не знаю. Это он, — он мотнул головой так, словно хотел сбросить какую-то навязчивую мысль. Такую, что стоит посмотреть на неё — наградит тебя страшным, пугающим осознанием. От которого не отделаться.