Аккрециозия

Юра

Ноги сами привели меня в рубку. Осторожно поднявшись, я с удовлетворением нашел там Пылаева Юру. Он раскачивался в кресле, ноги закинув на приборную панель. Фуражку надвинул на глаза.

— Зайду? — спросил я.

Не поворачиваясь и не отвлекаясь от своего занятия, он махнул рукой, пригласив меня внутрь. Сфера надо мной погасла и с мягким жужжанием устроилась под потолком на насесте в коридоре. Я поднялся по ступеням внутрь. Спичку тряхнуло так, что пришлось хвататься за поручни.

— Тормозим, — спокойно сказал Пылаев. — Завтра уже выйдем на нулевую к Митридату. Надо выспаться.

Он указал мне на кресло рядом, у колонны Кормчего Когитатора.

— Много хлопот намечается, — говорю я, устроившись в кресле и рассматривая навигационные карты.

— Да-а-а, — протянул он. — Нас уже ждут. Месяц потеряем. Наверное.

Затем еще глубже погрузился в кресло, вытянул ноги, пытаясь устроиться еще удобнее. У него не получилось.

— Ты заходи, если что. Там… как будет время — выпьем, сходим, — он устало улыбнулся.

— Ты совсем вялый, — говорю я. — Забился?

Он потянулся в кресле, еще сильнее надвинул фуражку на лицо, руки скрестил на груди.

— Этот полет выкачивает все силы, если честно, — говорит он. — Особенно фантомы. Я не хочу видеть свои мысли. Не хочу с ними взаимодействовать никак. Никак. Это их постоянное вылупление… Рад, что мы выйдем на ноль, и они все исчезнут.

— Что, прости?

— Ну, когда помысленное раздувается, как пузырь, обретает форму и утекает в пространство.

— Не наблюдал.

Юра пожал плечами.

— Везет. Для тебя, наверное, еще мало скольжения, — он из-под фуражки напряженно провожал взглядом нечто. — Я так устал провожать взглядом, — уловив мои мысли, сказал он, — уплывающие вдаль корабли, на которых нет меня. Или видеть бесконечные навигационные карты, опоясывающие всё вокруг. Будто провожу вечность где-нибудь на диспетчерской станции на астероиде, или на спутнике, или еще в какой-нибудь глуши.

Он обернулся, развернувшись в кресле, начал в воздухе то ли разгонять, то ли рисовать линии.

— Маршруты, маршруты, гейты, — поежился картинно. — Или обслуживать гипертрассы. Жалкая участь.

— Нам точно нужно выпить, — говорю я. — После Митридата намерения те же?

— На флот, — твердо сказал Юра. — На переподготовку на Марс, затем на флот. Вадим за меня похлопотал.

— Вадим?

— Ну, через его знакомых… — скованно сказал Юра. — У него есть некоторые связи. Главное, чтобы тут всё прошло… — он замялся, выискивая в моих глазах ответ. — Устаканилось. Жалко так…

Я согласился. Юра долго смотрел на меня. Его взгляд был глубокий и цепкий.

— Ты будто хочешь что-то сказать, — он подался вперед в кресле, рассматривая свежую ссадину у меня на лбу. — Говори.

— Хочу, не хочу, — я мотнул головой и хлопнул себя по ляжкам. — Не знаю. Всё это запутаннее и запутаннее.

Пылаев настоял на своем, и вкратце я пересказал ему всё, что теперь знал о Лилии, исходя из последних разговоров: что она ходила в кружок Фадина, где они занимались оккультными практиками; что хотела уйти из института и просила протекции Жикривецкого; что наши нимфы любезно приняли её в свой ковен сноходцев; что Коля, как верный фамильяр, снабжал её всем, чем нужно. Он слушал меня молча, иногда кивал и задавал вопросы.

— Сноходцев? — спросил он в конце. — Это те две дуры, что все техотсеки засрали?

— Да. В скольжении мы идем вне реальности, а значит, как они думают, если выйти тут еще из нашей психической модальности — с помощью разных средств, — то можно проникнуть еще дальше…

Коля напряженно слушал. Почему-то мои слова его взбудоражили не на шутку. Каждое слово на его лице вычерчивало какую-то страшную мысль, которую он, возможно, хотел бы не знать. Хотел бы никогда не догадаться до неё.

— Дальше — это куда?

— За предел, — говорю я. — Раньше у нас было небо, и небо было пределом. Теперь вокруг — бездна и множество заселенных миров. Куда не глянь — всюду недосягаемая бездна. Новый предел. Но только здесь, в скольжении, на границе реальности, мы чуть-чуть по ту сторону бездны. А значит, здесь, легко отрываясь от земли, можно выйти за предел. Понимаешь?

— За предел, — отстраненно повторил он.

Брови его были сдвинуты, лицо напряжено — ни один мускул не дрожал. Он молча смотрел, как отлетает от него, по-видимому, какая-то только ему понятная мысль.

Затем он встал, серьезно посмотрел на меня.

— Пошли со мной, — сказал он.

Я собрался уже было встать, как он передумал:

— Нет, лучше сиди здесь.

Потом вышел из рубки, через некоторое время вернулся и сказал, чтобы я всё-таки пошел за ним. Прямым ходом он направился в каюту Вадима, зашел без стука, меня оставив снаружи. Они долго о чем-то говорили, но слов мне было не разобрать. Потом ругались, кричали друг на друга. Потом вновь разговаривали.

Сколько бы я ни вслушивался, но даже разбирая слова, вряд ли мог это пересказать. Вся ругань, как я понял, была вокруг какого-то узла на корабле. Или что-то вроде того.

Затем он вышел — красный от злости и надвинутой на глаза фуражкой. Мы молча пошли обратно под жужжание фотосферы, опережая свои длинные тени.

В рубке он долго молчал, а я не решался спросить. Но и уходить было ни к месту. Мы долго сидели в темноте и тишине, под перещелкивание Кормчего Когитатора и гул корабля.

— Флота мне не видать, — сказал, наконец, Юра и снял фуражку.

Повернулся ко мне и посмотрел в глаза со всей решительностью, какая у него была. Немой вопрос застыл у меня на лице.

Пылаев тяжело вздохнул и наконец начал говорить, взяв с меня слово, что я хорошо обдумаю всю полученную информацию и только потом буду действовать.

— Даю слово, — говорю я.

А сам смотрю на то, как позади него на приборной панели маршруты на карте сходят с ума: сливаются, сплетаются, расплетаются, становятся цветком, затем птичкой — и вот уже едва касаясь экранов, словно балерина, вся в своих мыслях, танцует на панели Мифиида.