Аккрециозия

Легкая песня. Тяжелое слово.

Из-за всплывших подробностей нас оставили на корабле ещё на пару дней. У Вадима и Коли начались проблемы. Олег похлопотал за последнего — улик против него не нашли. Пылаев обходил меня стороной. Остальные просто не замечали.

Я шлялся по коридорам, прибитый осознанием чудовищной правды, снедаемый чувством вины. Бродил по закоулкам, каждый раз возвращаясь в наши с ней воспоминания. И каждое из них теперь выглядело иначе. Под правильным углом всё вставало на свои места. Корил себя за то, что не видел. За то, что не учёл.

Свежая, тяжёлая, болезненная мысль разрывала мне сердце. Хотелось выть. Сам не заметил, как забрёл в тоннели — на место последнего шабаша Лены и Лиды.

После себя они оставили мусор: разбросанные голографические свечи, разряженные батареи валялись тут и там среди луж и каких-то зеленоватых водорослей. Оказался словно на болоте. Всюду была дымка, подсвеченная аквамариновым светом технических огней.

"Спичка" непривычно молчал. Было гулко и тихо. Я остался совсем один.

Среди мусора я упал на колени и долго сидел так, слушая, как где-то далеко капает вода, как искрятся лужи в свете огоньков, как дрожит последняя свечка на полу. Фотосфера надо мной не светила — висела чёрным шариком в этой безлунной ночи на болоте.

Не кори себя.

Эти слова пришли не мыслью, не образом даже. Они пришли нежным, утешающим чувством. Ощущением столь мимолётным, столь лёгким, эфемерным, что казалось, я ничего не ощущал вовсе. Но оттого послание было ещё яснее — звонкий весенний ручей талой воды, ледяной, бодрящий. Мне кажется, от этих слов я зашёлся румянцем.

Я замер, вслушиваясь в свои чувства. Ничего больше не нашёл — только капли воды вдалеке. Сквозняк в тоннеле пахнул металлом и свежей кровью.

Она смотрела на меня свысока — бледная, светящаяся луна. Последняя свечка передо мной, мерцая, погасла. Стало темно. Тут мы встретились с нею взглядом. То, что ещё мгновение назад казалось темнотой, окутавшей меня, стало ковром из перьев. Исчезли лужи, сизая сонная дымка, сквозняк и тишина.

— Прочь, навязчивая мысль.

Её чёрные глаза будто светились. От серебра несло холодом. Я безучастно смотрел на свои руки, на свечку-малышку в виде чёрной таблетки.

Мы не в скольжении, — осторожно подсказал мне голос разума.

Медленно я поднял лицо — осознание разливалось ужасом в моей груди. Она улыбнулась мне навстречу.

— Почему ты называешь меня мыслью?

Вопрос этот не прозвучал, но вновь окутал меня чувством — далёким перезвоном колоколов, разносящимся над широкой рекой, прохладой в тени, домашним уютом. Она говорила со мной на языке моих ощущений, доставая для слов то, что было пережито мною давным-давно. Все эти воспоминания были из дома. С Дубовой Теснины.

Крик застрял у меня в горле. Я попытался отскочить, бежать, но поскользнулся и безвольно упал в лужу. Придавленный ужасом, смотрел на неё, не мигая, приподнявшись на локтях. Мысли метались безумно и в миг испарились, оставив звон пустоты.

Мифиида уменьшалась, ковёр перьев распался, став крыльями. И всё равно она была выше меня. Шесть крыл раскрыла, потянувшись, сложила их за спиной. Всё такая же — невесомая и призрачная, босоногая. Она стояла, едва касаясь воды. Камни светились, рассыпая блики по лужам.

— Кто ты?

— Ты знаешь, — сказала она вздохом далёкого ветра. — Я тебе уже говорила.

— Мифиида.

— Мне нравится это имя, — прозвучало раскатистым летним громом. — Ты звал меня, и я пришла. Назвал — и я появилась.

В моей голове, до того пустой, закружился хоровод образов, мыслей, воспоминаний. Машинально я схватился за вмятину на лбу, пытаясь осмыслить происходящее. Существа, что нашли нас в лесах, что подарили нам наше, человеческое измерение... Это... это была она? Богиня во плоти? Та, что пряталась в тенях, что была рядом? То не было чувством как таковым, но это чувство было вызвано её присутствием. Близость с ней породила аккрециозию.

Незримым прикосновением она расчёсывала, приглаживала мои спутанные мысли. Нежностью отзывалось во мне то, как касается она моего воспалённого сознания, заставляя круговорот образов утихомириться, вернуться в русло разума, стать вновь полноводной, спокойной, широкостепной рекой.

Она будто бы всем своим естеством была мелодичным переливом, мелодией, песней. Успокаивала меня, напевая, вносила ясность и безмятежность. В напевах её, купаясь в лучах света, вновь закружились образы — теперь легко и непринуждённо, в парящем танце над водной гладью. Всё это пришло сразу, единым переживанием, став тут же понятным.

За какое-то мгновение она поведала мне слишком много. Слишком много произошло.

Она рассказала мне, что не богиня. Что она и её сёстры ткут сюжеты — убежища духа, создают полотно того, что впоследствии будет расписано. Тут она щёлкнула меня по носу, ткнув в пространство для мира воли — пространство, способное выдержать дар творения. Она — и песня, и лира, меняющая ткань реальности.

Я вновь коснулся вмятины на лбу.

— Ты сделала так, что она всегда была.

Мифиида, округлив глаза, улыбнулась.

Я хотел спросить, почему она явилась сейчас, почему этот разговор не мог состояться раньше. Но не заметил, как сам потонул в новом потоке смыслов. Ей нужен был сюжет, я искал Предела — и она показала мне его, разлив чувства по предгорьям Дубовой Теснины, солнечной пылью подмешав в золотом одетые проспекты Персеполиса.

Лиля искала предела также. Она добровольно ушла за него, приоткрыв для тебя завесу. Просвет бытия.

— Не понимаю.

— Сюжет — это не длительность. Это рождение нового качества. То, на что способна человеческая воля. Я расплету и сплету из него множество новых — совсем других, нежели те, что были.

Всё это пришло ко мне образом далёкого озера Ичи, его неспешными волнами, набегающими на пологие берега под дымкой тумана.

Прежде чем я спросил, она приложила палец к губам и покачала головой, видя во мне растущую мысль.