Аксинья. Лечить нельзя калечить

Глава 1

Больничная тишина. Она совсем не такая, как дома или в лесу. Здесь — это пауза между жизнью и смертью. И любой звук становится врагом. Поэтому все стараются дышать тише, ступать осторожнее, не шуршать.

Аксинья Власова шла по коридору хирургического отделения, и её шаги предательски цокали по кафелю, разбивая хрупкое безмолвие на осколки. Лампы дневного света гудели ровно, надоедливо, проникая куда-то в висок.

Четырнадцать часов. Четырнадцать часов она стояла над чужим телом. Раздвигала края ран, перевязывала сосуды, сшивала ткани. Боролась за жизнь мужчины с острым перитонитом. Вытащила. Вычистила, промыла, зашила. Руки не затекли, спина не превратилась в сплошную боль. Теперь пациент лежал в реанимации, дышал, жил. А ведь ещё недавно стоял на самом краю.

Девушка остановилась у окна. За ним — чернота. Осень, глухая пора. Город тонет в темноте уже к шести вечера, а к одиннадцати кажется вымершим. Фонари во дворе горели через один. Экономия. Наверное, там, наверху, не думают, что хирурги ходят домой пешком. Что медсёстры возвращаются ночью. Что чья-то бабушка может упасть на тёмном участке, сломать шейку бедра и лежать, звать на помощь, пока не охрипнет.

В стекле отразилась женщина. Почти тридцать, а выглядит на все сорок после каждой смены — почти всегда. Тёмные короткие волосы. Такие удобно убирать под колпак. Лицо бледное, под глазами синяки от хронического недосыпа. Аксинья смотрела на отражение и думала: надо бы выспаться. Один раз. Просто выспаться. Чтобы проснуться самой. Не от будильника, не от звонка из больницы, не от того, что соседи сверху снова сверлят.

Из раздумий вырвал звук шагов. Быстрых, почти бегущих. По коридору шёл Серёжа, ночной медбрат реанимации. Молодой, в очках с толстыми линзами, от которых глаза становились похожи на совиные. Нёс в руках карту.

— Ксёна, — выдохнул, заметив её. — Ты ещё здесь? Я думал, уже ушла.

— Собралась, — голос сорвался в хрипотцу, пришлось откашляться. — Что там?

— Да всё то же, — махнул рукой, поправляя очки. — Семён Ильич твой дышит, стабилен. Я не о том. Ты как? Белая вся.

Смотрел с тревогой. Медработники умеют читать по лицам: кто цветёт и пахнет, а кому капельница не помешает. Или чашки три кофе.

— Сейчас приду домой, залезу в ванну и сразу спать.

— Ага. Главное, прямо в ванне с телефоном не усни. — Посмотрел в окно. — Темно там. Фонари не горят. Может, такси?

— Да тут пару дворов пройти. Я пешком. Мне проветриться надо. От этого запаха... — повела носом, втягивая воздух. Пропитанный хлоркой, йодом, антисептиком и ещё чем-то неуловимым, больничным. Тем, что въедается в одежду и волосы.

Серёжа хотел возразить, но передумал.

— Завтра тем более выходной, — напомнила Аксинья, снимая с крючка куртку.

Лёгкая, демисезонная, не по погоде. В кармане зашуршала упаковка стерильных салфеток. Носила всегда с собой. Привычка, от которой не могла избавиться.

— Если что — звони. Только если реально «что». Если у Селиванова снова желудок прихватит — пусть выпьет таблетку. Я ему сто раз говорила: диета. Нет. Будет шаурму на ночь жрать.

Серёжа усмехнулся:

— Ладно, иди уже.

— Ага. — Кивнула, натягивая капюшон. — Прям сразу усну. У меня талант — отключаться за секунду. Тело падает, сознание следом.

Шагнула к двери, ведущей на улицу. Положила ладонь на холодную металлическую ручку. Обернулась.

— А ты веришь, что где-то есть другой мир?

Медбрат поднял брови. Линзы блеснули.

— Другой мир?

— Ну... — Пожала плечами. — Где не надо работать по четырнадцать часов. Где фонари горят. Где можно просто лечь и выспаться.

Серёжа хмыкнул, покачал головой.

— Ксён, такой мир только в гробу. Там спи — не хочу. А пока живые — работаем.

— Работаем. — Согласилась. — Ладно, давай.

Дверь захлопнулась, выпуская её в темноту.

Холодный воздух ударил в лицо. Осень. Запах прелых листьев, сырости. Где-то далеко — выхлоп проезжающей машины.

Аксинья сделала первый шаг. Второй. Пошла вдоль стены, держась ближе к свету, который всё равно почти не спасал.

Впереди — дорога домой. Через детскую площадку. Через пустырь, где вечерами гоняют мяч подростки. В темноту, которая уже ждала.

Подняла голову к небу. Ни звезды. Тяжёлые ноябрьские тучи накрыли город ватным одеялом. Не пробивалось ничего. Ни луны, ни просвета. Только ровная, глухая чернота.

— Красота.

Голос прозвучал сиротливо в пустоте.

Сунула руки в карманы куртки. Пальцы нащупали упаковку стерильных салфеток. Ещё запечатанных, сунутых утром и забытых. Из другого кармана достала телефон, посмотрела на экран. Заставка — абстрактный пейзаж, сине-зелёные разводы. Поставила год назад и забыла сменить. Пропущенных — ноль. Сообщений — ноль. В соцсетях тишина. Если не считать рекламных уведомлений.

— Ну да. — Усмехнулась. — Кому я нужна в одиннадцать ночи.

Спрятала телефон обратно и пошла дальше.

Дорога от больницы до дома — два квартала, если срезать через дворы. Три, если идти по освещённой улице. Аксинья всегда выбирала первый вариант.

Вскоре вышла к старым панельным пятиэтажкам. Краска облупилась, козырьки подъездов ржавые. В некоторых окнах ещё горел свет. Жёлтый, тёплый, уютный. Там ужинали, смотрели телевизор, ссорились, мирились. Жили обычной жизнью. А кому-то нужно было спасать людей и не спать сутками. Она была в их числе.

Мысли потекли в привычное русло. Поймала себя на том, что прокручивает в голове операцию. Каждое движение. Разрез. Шов. Всё ли правильно? Не упустила ли чего?

Воспоминание пришло неожиданно. Как всегда. Без спроса.

Маленькая девочка лет пяти. Площадка, похожая на ту, что ждёт впереди. Турник, старый, ржавый, но крепкий. Папа стоит рядом, подстраховывает. Руки сильные, пахнут табаком и одеколоном.

— Ксюха, выше! — кричит он. — Не бойся, я поймаю!

Лезет. Страшно, но папа же рядом. Папа всегда ловит.