Актриса для Мажора

Глава 8.

Константин находился на полпути домой, когда прилетело сообщение на телефон с одним словом: «Трус!». Он развернул машину и погнал в сторону квартиры, которую уже много лет снимал для Айлин.

Для Константина это оскорбление было особенно неприятным, хоть и слышал его в свой адрес лишь однажды, шесть лет назад, во время попытки Айлин познакомить его с мамой и бабушкой. Мама тогда даже не вышла из комнаты, а бабушка мимоходом обронила этот оскорбительный вердикт, не приняла букет цветов и удалилась к себе. Зато взъерошенная таким холодным приемом ее избранника Айлин быстро собрала вещи и переехала в квартиру Константина. А он так и не понял почему «удостоился» именно этого оскорбления. Возможно, если бы это было что-то вроде: «негодяй», «подлец», «совратитель», он бы лишь посмеялся над ханжеством родственниц уже совершеннолетней Айлин, но это слово его здорово задело и начисто отбило желание общаться с женщинами-академиками.

«Наверное, все же надо было самому рассказать о беременности Екатерины», - думал Константин, пока ехал к Айлин. Он специально даже вывез ее на выходные в романтичный отель на берегу озера, чтобы она спокойнее восприняла эту новость, но рассказать собирался немного позже, чтобы не портить настроение себе и ей. Не успел.

Васильев открыл дверь своим ключом. Было темно, а из гостиной раздавалась неимоверно раздражавшая его композиция «Энигмы», одна и та же, повторяющаяся раз за разом. На большом черном фортепьяно по периметру горело множество свечей в стеклянных вазах разных форм и размеров, стоял запах удушливый паленого воска. В центре, отражая золотистые блики, лежала куча непонятного барахла. Он подошел ближе и узнал в этой куче подарки, которыми любил баловать свою музу, облитые, судя по запаху его же коньяком.

«За пафос и антураж пятерка, - усмехнулся Константин, - хотя не замечал за ней раньше тягу к мелодраме, еще и к маме, конечно, уехала».

Константин потушил свечи, выключил музыку, попробовал набрать ее номер, ожидаемо услышал, что абонент вне доступа. Поговорить теперь удастся только в театре, к Трякиным ему дорога была закрыта, могут и полицию вызвать, если сунется.

Айлин в это время входила в старую московскую квартиру академиков Марии и Валентины Трякиных. Первое, что она почувствовала, это лёгкий запах бабушкиных духов. Этот запах всегда был здесь, сколько себя Айлин помнила, даже сейчас, когда бабушка вот уже вторую неделю поправляла здоровье в санатории. Айлин расстегнула светлое пальто. Весна в этом году выдалась долгой. Вышла встревоженная Мария, увидев дочь, она замерла, а потом понятливо покачала головой.

Айлин не спеша стянула с тонких запястий перчатки, положила их на антикварное трюмо и, наконец, взглянул на мать. Взгляд у неё был больной, как у побитой собаки. Но спустя секунду она выпрямила спину и, через силу улыбнувшись, сказала:

- Мама я вернулась.

- Я вижу.

- Ты даже не скажешь: «Я же тебя предупреждала?»

- Не скажу, - с грустной улыбкой ответила Мария и потянула к своей повзрослевшей дочери руки.

Алена сделала несколько шагов и прижалась к маме. Две очень похожие женщины долго стояли, обнявшись под большой жёлтой люстрой.

Следующие дни стали тяжелыми для Айлин, она продолжала работать в театре, ежедневно сталкиваясь с Константином. Он не прекращал попыток вернуть ее.

- Ну прости, хорошая моя, я виноват. Я должен был сказать тебе о ее беременности. Но это все так некстати получилось, я сам не ожидал.

Айлин просто молчала и старалась как можно реже оставаться с ним наедине. Видя, что Айлин не поддавалась и избегала его, Васильев усилил давление.

- Мы столько лет вместе, а люблю тебя даже сильнее, чем в первые дни. Что может быть важнее? Какой-то штамп в паспорте? Ради этого ты хочешь разорвать наши отношения?

- Это давно нужно было прекратить. - Айлин старалась не показывать своих эмоций.

- Кому нужно!? Тебе? Мне? Или может Кате? Катя идеальная жена для меня. Идеальная мать для моих детей. Но люблю я тебя. И ты любишь меня не меньше. Давай бросим все и уедем с тобой куда-нибудь на острова. Представь: солнце, море, ты и я – сказка!

Айлин испытала дежавю, она будто снова увидела жонглера, ловко подкидывающего цветные шарики.

- Костя, по-твоему, мне до сих пор восемнадцать? Почему ты все еще пытаешься повесить эту лапшу на мои уши? Другую музу себе найди. Идеальную. Или не идеальную. Но дуру - точно.

- Оставь уже свое упрямство! Ты уверена, что мы сможем друг без друга? Мы слишком связаны. Ты любишь, и я люблю, я хочу, чтобы ты всегда была рядом. В театре, в сердце, в моей жизни.

- Костя, прошу, отпусти меня, - тихо попросила Айлин.

- А ты в своём эгоизме подумала, что я не могу тебя отпустить? - Он сверкнул стальными от ярости глазами.

- Отпусти, или я сама уйду. Мы не сможем работать вместе, - устало сказала Айлин.

- Сможем, если ты успокоишься и вернёшься ко мне. Я тебя не отпущу.

Если в театре Айлин еще старалась держать лицо, то дома, едва переступив порог, падала на стул и часами смотрела, как старые часы на стене отсчитывали секунды. Стрелки тикали, отбивая ритм, подходила мама, пыталась поговорить, обнимала и целовала ее, звала ужинать, Айлин что-то отвечала и даже что-то ела, но потом снова застывала, смотря, как стрелка часов двигалась по кругу. Она еще больше похудела и стала похожа на свою тень. Из санатория вернулась бабушка и тоже пыталась вывести внучку из депрессии.

-Алена, сколько можно так мучиться?

- Не знаю, мне плохо. Не могу ходить в театр, не могу видеть его, сердце рвется на части. И без театра не могу.

- Тогда подумай о том, чтобы уйти в другой театр.

- Кому я там буду нужна?

- Если ты на сцене только благодаря Васильеву, а не своему таланту, значит, ты изначально выбрала неправильную профессию. - Голос бабушки посуровел. - Посмотри на меня и маму – мы академики в отрасли, где женщин почти нет. И ни один мужчина нам в этом не помог, а сколько их пыталось помешать? Или ты думаешь, только в театре существуют интриги? Ты такая же трусиха, как твой Васильев. Тогда возвращайся уже к нему, хватит нам с Машей душу рвать. Живи, как жила.