Акварель живыми цветами

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. ЦВЕТОК С ПЯТЬЮ ЛЕПЕСТКАМИ

Коридор дома был такой же, как днем, только картин на стенах не было видно. В сгустившейся полутьме ей казалось, что вокруг мечутся непонятные тени. Невозможно было понять, почему светильники горели так тускло. Но она все-таки шла. Шла очень быстро, время от времени вставая на цыпочки, когда уже не могла терпеть холод каменных плит. Странный белый цвет этих плит ярко сверкал даже в ночной полутьме. Ей вдруг показалось, что это не камень, а лед, от гладкой застывшей поверхности которого под ногами сердце схватывало и замирало. Становилось больно, как будто сгустившаяся от холода кровь наполнилась иголками льда, и эти иголки кололи сердце изнутри, разрывая его на части.

А она шла, почти бежала. По коридору к зеркалу, которое, она уверена, раскроет, наконец, все тайны.

Вот и знакомый коридор. Шаг. Перед ней клубилась тьма. И в этой тьме могла быть Она. Ее портрет слева. И пускай, все, что могло произойти, уже произошло.

Дверь в библиотеку открылась совершенно беззвучно. Сейчас у нее одна дорога, к зеркалу. Быстрее, быстрее.

– Не спеши. Я рада тебя видеть, ведь я ждала так долго.

В зеркале была она. Та женщина с картины и та, которую она видела однажды. Та, что шептала ей о предназначении и о судьбе. Та, которая была для нее кем-то еще, кем-то очень важным.

Сейчас огня вокруг нее не было, и все же он был здесь, в этой библиотеке. Он был в венах и артериях девушки, он горел там всегда, незаметно для окружающих, но если уж вырывался наружу…

– Вот видишь, теперь я должна сдерживать тебя. Твой огонь такой жаркий. Будь уверена, другая стихия не устоит перед ним.

Девушка вдруг почувствовала, что ей стало жарко. Слова ведьмы проникали внутрь и касались самых чувствительных струн души. И кровь начинала бурлить в этом огне.

Женщина в зеркале еле заметно покачала головой, и на лбу у нее появилась упрямая складка.

– Огонь. Никакие ледовые крепости не смогут устоять перед ним. Может быть, это и хорошо. Но для тебя, пожалуй, не очень.

Она не понимала. Конечно же , лед не устоит против огня. Это ясно всем.

– А теперь, – женщина сделала шаг в сторону, – иди, дверь открыта. Иди и помни, это не для тебя. Но никто не в состоянии отнять его у тебя.

Дверь, ранее скрытая у нее за спиной, распахнулась настежь. И за ней сиял свет. Дверь без ручек и замков, дверь, которая существовала только в ее воображении, была открыта!

Она обернулась и неуверенно шагнула вперед. Дверь больше не была препятствием, она словно не существовала, а за ней, был выход на галерею. Ту галерею, которую она увидела еще в первый день и на которую так и не смогла попасть.

Теперь она была здесь и, оперевшись на гладкий мрамор перил, могла взглянуть вниз, в белизну холла. Белая гладкая поверхность без конца… Белая? Она не верила своим глазам. Сквозь белизну, ставшую подобной закипевшему молоку, начали проступать четкие цветные линии. Одна, две, три, четыре, пять. Пентакль!

Рисунок продержался секунду или две, не более, а затем острые углы распались на множество окружностей, и узор приобрел совершенно другие очертания, яркие, сочных цветов. Он словно оторвался от пола, закружившись в странном вихре, и, поднимаясь все выше и выше, стремился вверх, к ней. Повинуясь непонятному рефлексу, она протянула ладонь навстречу, и этот вихрь окутал кисти ее рук бурей пяти цветов.

Через секунду вихрь замер, и на ладони у нее осталось знакомое, но оттого не менее странное изображение.

Знакомый голос за спиной произнес.

– Нашла.

И все погасло.

***

Проснуться не в постели, а в холодной библиотеке, сидя в кресле среди осколков разбившегося зеркала, было не самым приятным ощущением.

Инга поняла, что страшно замерзла, и все тело затекло от неудобной позы. Она попыталась пошевелиться, и тут же раздался звон стекла, упавшего на пол.

Все вокруг было усыпано осколками разной величины и формы. Недопитая бутылка виски свалилась на пол, и напиток разлился среди множества отражений.

Зеркало не выдержало вчера ее отчаянного броска и разлетелось, словно только и ждало малейшего повода, чтобы исчезнуть. На краешке стола, там, с другой стороны, в бывшем зазеркалье, стояла коробочка из синего бархата.

Некоторое время Инга смотрела на эту коробочку с недоумением и внутренним страхом. Как такое могло быть? Как могло оказаться правдой все то, что она прочитала в дневнике? И правда ли это? И этот амулет, неужели он действительно ждал только ее?

А Бенедикт? Возможно ли, что он затеял весь этот роман только для того, чтобы она написала свой необыкновенный портрет, или поиски амулета тоже входили в его планы?

Инга встала и чуть не упала сразу обратно в кресло. Она лишилась всех сил. Почему она так измотана? Стекло хрустнуло под ногами, и она застыла на месте. Как она теперь объяснит весь этот разгром? А зеркало! Даже трудно себе представить, сколько оно может стоить!

Вчера вечером, наверно, звон стоял ужасный. Интересно, кто-то пришел проверить , что тут произошло? Может быть, ночью, когда она заснула.

Мысль о том, что Отто мог заглянуть сюда, когда она спала в этом кресле, заставила содрогнуться. Нет, не похоже, чтобы кто-то приходил. Здесь, в этом доме не принято ходить по помещениям наверху без разрешения хозяина. Вот только она попробовала, и вот что случилось. Инга огляделась вокруг и решила, что даже попытка навести порядок ни к чему не приведет. Надо просто уехать отсюда, уехать как можно быстрее. А с ним она объяснится позднее и лучше по телефону.

Он виноват и должен это знать. А как она это сообщит – неважно. Главное, оказаться вне его власти. Она сейчас оденется, выйдет и окажется вовне. Вне власти.

Эта власть, вдруг она не связана со всем остальным? С тем, что было совсем недавно. Это – власть? Чего? Полета, наверно полета. Тогда она боялась упасть. Инга опустилась на ступень, ноги совсем не держали.

Разобраться во всем этом. Теперь у нее есть этот дневник, и все, что там было написано, говорило, кричало – "Он такой!" Эта правда, конечно, правда . Конечно. Но все-таки это было ее правдой. Ее, той хозяйки огня, которая разочаровалась, узнав все от него. Но она надеется, может быть, он скажет ей что-то другое?