Акварель живыми цветами

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ЭСКИЗ

Танец в вечернем зале. Она кружилась в вальсе среди других таких же пар. Ах, какое это было удовольствие! Ее платье было прекрасно, шелк словно играл различными оттенками розового и красного, вспыхивая почти алым, чтобы через секунду побледнеть до неуловимого оттенка самого нежного белоснежного цветка. Цвета, казалось, радовались жизни в собственном танце, в такт музыке ощущений происходящего в этом великолепном зале.

В мелькании движений, в непрерывном кружении она успевала разглядеть только некоторые фрагменты окружающей ее буквально сказочной роскоши. Тяжелые бордовые портьеры, закрывающие высокие окна до самого пола. Стены со странными узорами, ярко сверкающими в свете многочисленных свечей и внезапно исчезающими в тени отбрасываемой порхающими в ритме вальса парами.

Мелодия казалась знакомой, совершенно неуловимо знакомой, легкой и одновременно невероятно возбуждающей, переполняющей счастливыми сверкающими волнами. Казалось, она слушала ее множество раз, но назвать автора она бы не смогла. Полет, шаг, еще шаг, снова взлет.

Иногда она замечала стоящих и сидящих людей, мужчин и женщин. Они наблюдали за танцем, одни с интересом, другие с равнодушием или даже странным здесь выражением зависти и страха. Некоторых людей она знала или должна была знать. Она постарается их вспомнить потом, а сейчас, сейчас она танцевала.

Ее партнер был чудесным танцором, он буквально чувствовал каждое ее движение, каждый шаг заранее и вел по залу среди пар, которые в своем особом ритме, сливаясь, словно цветные пятна, старались миновать их в этом особенном единении. Шаг, еще шаг, полет.

Нежность прикосновения скользящего шелка, сила притяжения его рук. Дыхание в такт, сердцебиение в такт. Жар, который разливался по всему телу, он тоже нарастал, повинуясь магии движения язычков пламени. Музыка манила какой-то необыкновенной сладкой тоской, истомой ожидания, желанием и страхом, страхом неизвестности.

С каждой секундой сияние свечей, кажется, меркло и в то же время становилось все более подвержено ритму этого необыкновенного танца. Инга уже не могла оторваться от лица своего кавалера, от его глаз, в которых, казалось, она могла прочитать только одно желание.

Танец, в котором она танцевала с Бенни, был чудесен, и она просто не могла представить, что он может когда-нибудь закончиться. "О, нет, никогда".

Ну конечно, конечно он не закончится никогда. Во всяком случае, не скоро. Ведь они еще так молоды. Этот мужчина напротив, он так бессовестно юн, что она, наверно, по сравнению с ним должна чувствовать себя старухой. Но нет! Он так юн, и она в его объятьях так молода, что, наверно, действительно могла бы танцевать всю ночь.

Огни свечей почти погасли, и тонкие языки пламени, слабеющие, но еще заметные, танцевали вместе с тенями, сгустившимися вокруг великолепной пары и скрывающими всех, кто был или не был в этом зале. Затихающая, теряющаяся в отдалении мелодия не оставляла места для сомнений, да и как она могла сомневаться, ведь он был так прекрасен, прекрасный юный бог, восточный красавец, пригласивший ее на этот танец вдвоем.

Сияние свечей наконец померкло, словно языки пламени сдались, поддались очарованию этого таинственного покрова заполняющей все пространство тьмы, и только тогда они остановились, остановились в звуке последней ноты, звучащей почти как шепот, словно намек на новую мелодию, которая вот-вот родится у гениального композитора, что замер где-то там, среди невидимого оркестра.

Бенни наклонился, и она открыла ему в этом поцелуе все, что она обрела давно и совсем недавно, и все, что могло быть в ее судьбе когда-нибудь еще.

"Всю ночь. Всю жизнь".

* * *

Мольберт посреди комнаты. Даже, скорее, посреди зимнего сада, зала, студии. Эту комнату без стен можно было называть как угодно. Вернее, одна стена вроде бы существовала, ослепительно белая, чистая, как будто на нее только что нанесли небесную белизну, позаимствовав чистоту крыльев ангелов.

Других стен словно и не было. Неизвестно, каким таинственным образом держалось стекло высотой от пола и до потолка, и скрепленное, кажется, только в двух местах. Само по себе стекло безупречной чистоты, почти нематериальное, оно позволяло почувствовать себя среди парка с засыпанными снегом, обледенелыми деревьями, белыми и голубоватыми, лишь местами еще черными, может быть, не столь фантастически красивыми, но живыми.

Она, нахмурившись, смотрела на такой же белоснежный лист бумаги. Нужно было сделать первый штрих, с чего-то начать, а она просто не могла сосредоточиться и нервно кусала губы.

С чего же начать? Она не могла поднять глаза. Казалось, сейчас они встретятся взглядами, и все станет понятно, все разъяснится. Инга вдруг поняла, что неосознанно пытается создать на бумаге облако теней, рука двигалась машинально, словно пытаясь избавиться от этой девственной белизны.

Она ощущала, чувствовала, что Бенедикт совершенно спокоен. Он сидел в нескольких шагах от нее, там, где она попросила, откинувшись на спинку стула, и смотрел не нее. Она не поднимала глаз, но ощущала, ощущала всем телом этот взгляд, спокойно-задумчивый.

Наверно, даже если бы художница набралась смелости и взглянула в его глаза, то не увидела бы там ни намека на то, что могло произойти.

Это незнание, неуверенность, терзало больше стыда. Да, если бы она была уверена, она бы могла что-то сделать. Эта мысль заставила ее покраснеть. Судя по всему, она уже сделала достаточно.