Аламейк: Стрела Судьбы

Много лет спустя. 1/8. Первая часть

Перед глазами идеально белый и гладкий на ощупь лист бумаги, и вот на нём уже живут несколько разборчивых слов, написанных синей ручкой. С течением времени бумага пожелтеет, и капли разных напитков сделают некоторые слова нечитабельными, но пока большинству из них только предстоит появиться на свет.

Мои мысли сейчас в таком же состоянии. Они похожи на идеально белый и гладкий на ощупь лист бумаги. Но те слова и картинки, что довольно часто на нём появляются – исчезают со скоростью шквалистого ветра. И снова белый лист.

Иногда его заполняют сплошные чёрные точки. Это и многоточия, и воспоминания, и планы…

Их бесчисленное множество, они как рой надоедливых насекомых беспрестанно громко жужжат, а вскоре надолго умолкают, оставляя после себя лишь пустоту.

Иногда в пустоте появляется песок, он такой разный и неоднородный, что в глазах начинает пестрить. А иногда – это трава: свежая, пожухлая, скошенная, затоптанная десятками пар ног, грязная или оросевшая.

Но, в конце концов, все тот же белый лист.

Ночью или в сумерках на листе появляются еле заметные облачные пятна. Лист не должен темнеть или уходить во тьму. Конечно, так ты не увидишь звёздного света, дорога не будет таинственной и тёмной. Но будет ли вообще эта дорога? Порой мне кажется, что за границами этого листа ничего нет. Отгонять эти мысли помогает возвращение в реальность. Потому что этот лист – моя жизнь. А мы как-никак неразлучны. От своей жизни никуда не деться. Ты не можешь просто так взять и начать жить жизнью другого человека, изменить своё прошлое, условия своего появления в этом страшно туманном мире.

Там, где я живу сейчас почти всегда пасмурно. Небо часто похоже на белый, слегка сероватый помятый бумажный лист. Всё немного бледное и какое-то обесцвеченное... Всё напоминает мне о моём предназначении.

Воспоминания неосязаемы и не существуют физически, хотя и напоминают сами по себе материю. Со временем они истончаются, их волокна рассыпаются под действием влаги, температуры, их структура напоминает ткань и бумагу одновременно. Когда воспоминания еще можно называть новорожденными – они яркими вспышками пролетают в человеческом сознании. Их пробуждают слова, предметы, запахи, звуки. Их сентиментально пробуждает еще не оправившийся от эмоциональных потрясений мозг.

Мне страшно забыть. Забыть лица, голоса, запахи. Места, дни, людей.

Я знаю, что теперь помню всё произошедшее после той роковой недели уже не так, как раньше, но только сейчас, по прошествии всех этих лет я готова, наконец, в полной мере описать, как изменилась моя жизнь и представление о ней. Я уже не уверена в достоверности многих фактов, пылящихся на полках моего сознания, поэтому заранее решаюсь принести извинения за некоторые вольности, небольшую выдумку (скорее всего по части диалогов) и пространные лирические отступления. Прошло слишком много времени.

Я помню, что даже трубач в тот день спал дольше положенного. Поговаривали, что некоторые смельчаки решили выпить чего-то покрепче фруктовых и травяных отваров, и среди них, естественно, был трубач.

Всех нас, уставших не от насыщенного праздника и вечера на открытом воздухе, а от крайне изматывающей, как физически, так и психически, яркой на события недели, начали будить те, кто по природе своей не могут спать целые сутки – дети.

– Мама! Папа! Тея! Люди!

– Поверить не могу, что так долго спал! Почему не протрубил будильник? – Первое, что я увидела – мамино плечо, а сзади колышущиеся от сквозняка широкие штаны Прима. Мне хотелось сделать вид, что я всё еще сплю, но глаза предательским образом не хотели закрываться. Когда все проснулись и стали убирать после себя импровизированные кровати из старых матрацев и обрезков тканей, напряжение немного спало: чужаки подозрительно осмотрели нас, а мы их. Никто никого не зарезал. Это обнадёживало.

Я старалась много не говорить и даже не смотреть никому в глаза, меня съедал ужасный стыд за все мои вчерашние вольности, а голова пронзительно гудела, не давая сконцентрироваться. Недосып, в конце концов, дал о себе знать. Чужаки тоже были немногословны, мне это понравилось. Вспоминая вчерашний вечер, я задумалась, что из этого правда, а что домыслил мой уставший мозг? Правда ли была такой открытой в общении с Чужаком? О чём я только думала?

Мне не приснились сюжеты книг, захватывающие путешествия, сумасшедшие приключения, таинственные места или райские пейзажи. Мне не приснилось ничего, и я, закутав в свою совершенно обычную куртку Тигру, смирилась с реальностью.

Из своей комнаты в главный зал пришла мама Прима, которая также как и он, хваталась за голову, за сердце, за слоняющегося по залу Тигру, и недоумевала, как это так случилось, что все проспали. Затрубил будильник. Но на этот раз, люди уже высыпали на улицу, лениво потягиваясь. Мы вышли из библиотеки, строго наказав чужакам ждать нашего возвращения. Трубач огласил время – десять часов утра. Надо же, я поспала, на удивление прилично.

Этим утром разговаривать не хотелось не только мне. Но некоторые всё-таки винили в случившемся трубача, вчерашнюю еду и напитки, а также «гнусные инфернальные силы», которые вот уже неделю портили всем жизнь. Кто-то из Ответственных, используя рупор, огласил, что завтрак этим утром будет состоять из несъеденных вчера вечером остатков, а также, что в двенадцать часов празднество продолжится. А я думала лишь о том, как добраться до жилища и умыться. Ах да, еще о том, как весело я проведу день, обучая Чужака стрельбе из лука. Впрочем, в то утро моё внимание заостряли многие другие вещи: опухшие лица поселенцев, унесённые ветром гирлянды, пробегающие мимо дети, одетые наспех; поразительно быстро летящие облака, многозначительные взгляды отца. Уже на следующий день я поняла, почему.