Алантор: Первая дочь рода Шахер

Глава 1. Два тела, одна ненависть

Вакхалор

Ночь в Вакхалорской степи была живой. Она стрекотала тысячами невидимых насекомых, шелестела сухими метелками ковыля под порывами прохладного ветра и пахла вечностью — горькой полынью, горячей пылью, поднятой за день копытами, и далеким, едва уловимым ароматом конского пота. Над головой, в бархатной черноте, россыпью бриллиантов сияли чужие, незнакомые созвездия. Они были холодными, острыми и безразличными к тому, что происходило на земле.

А на земле, в неглубокой лощине, не так далеко от спящего стойбища, лежал дорогой ковер. Его яркие, некогда сочные краски — багряные, синие, золотые — казались тусклыми и неуместными в лунном свете. Внутри этого шерстяного кокона, в полной темноте, умирала Лайла.

Яд, который подсыпала ей в утренний отвар улыбчивая Хива, действовал неспешно, с садистской методичностью. Сначала отнялись ноги, потом онемели руки. Теперь паралич сковал все тело, оставив в ее власти лишь мысли и слух. И она слышала. Слышала, как ее четыре младшие сестры, ее кровь и плоть, оттаскивали ее от шатра, хихикая и перешептываясь.

— Тяжелая, — пропыхтела Саро, старшая из четверки, самая решительная и жестокая. — Вся сила в жир ушла, а не в чрево.

— Тише ты, — шикнула нервная Хива, оглядываясь на далекие огни стойбища.

— Услышат.

— Кто услышит? — фыркнули близняшки Вира и Тира в один голос, как они часто делали. — Отец уже десятый сон видит после архи. Целый бурдюк вылизал. А с утра и вовсе покинет стойбище с воинами.

Лайла давно стала для них не сестрой, а проклятием. Ходячим укором. В свои двадцать восемь лет она была перезрелым плодом, который так никто и не сорвал. Ее эрх мэдлин, сосуд силы, что должен был даровать племени могучего воина, Дельхиин хуу, почти иссох, как говорили злые языки. А нерушимый закон предков гласил: пока старшая не под свадебным покрывалом, младшим о мужьях и детях и думать нечего. Сестры не хотели разделить ее участь. Не хотели превратиться в бесправных старых дев, прислуживающих более удачливым родственницам наравне с рабами-ходолами.

Поэтому они придумали план. Простой, как удар боевого молота. Старшая сестра, обезумев от отчаяния, сбежала с рабом. С Гудуром. Его огромная, бесчувственная туша лежала сейчас в паре шагов от ковра, связанная по рукам и ногам. Старый раб, слишком гордый для своего клейма, слишком прямой для рабского поклона. Его было не жалко. Услужливый и хитрый раб Удой, вечно заискивающий и высматривающий свою выгоду, опоил его сонным зельем и помог вывезти из лагеря. А молчаливая старуха Уджа, чья спина согнулась под тяжестью десятилетий неволи, приготовила и яд для Лайлы. Ее темные глаза, казалось, видели все, но рот не произносил ни слова уже много лет.

Лайла не чувствовала страха. Лишь всепоглощающую, ледяную усталость. В памяти всплывали картины: лицо отца, искаженное разочарованием, когда очередной жених уезжал ни с чем; шепот сестер за ее спиной; их мелкие, ежедневные издевательства. Они крали ее украшения, портили наряды, распускали о ней грязные слухи. Они медленно убивали ее задолго до этой ночи. И теперь она хотела лишь одного. Покоя. Освобождения. Уйти из этого мира, где ее душа так и не нашла себе места, в объятия предков.

Наш мир

Серость. Это было первое, что ударило Дину по возвращении в родной город. Не просто цвет, а состояние. Серые, облупившиеся фасады пятиэтажек. Серый асфальт, покрытый сетью трещин. Серые, уставшие лица прохожих. Этот город, как вампир, высасывал из людей краски и надежды. Дина сбежала отсюда двенадцать лет назад, но стоило сойти с поезда, как липкое ощущение безнадеги и обреченности снова навалилось на нее, заставляя плечи опускаться под невидимым грузом.

Квартира Зинаиды Михайловны пахла так, как пахнут все квартиры одиноких старушек: корвалолом, нафталином и воспоминаниями. Плюшевые ковры на стенах, хрусталь в серванте, стопка журналов «Работница» на журнальном столике. Здесь время остановилось. И именно здесь, на старом, потертом линолеуме кухни, лежало теперь тело Дины.

После поминок она осталась помочь Артему. Из глупой, неуместной жалости. Человек, которого она когда-то любила, превратился в свою бледную, опустившуюся тень. Тщедушный, с нездоровым цветом лица и мутным взглядом запойного алкоголика. Он молча наблюдал, как она убирает со стола, а сам цедил из бутылки дешевую водку. В воздухе повисло напряжение.

— Хорошо тебе, Диночка, — начал он, и его голос был полон плохо скрытой желчи. — Приехала вся такая из себя. Деловая. Московская. Посмотрела на наше убожество и уедешь.

— Артем, я приехала на похороны твоей матери. И моей бывшей свекрови, которую я уважала, — отрезала она, не поворачиваясь, с силой оттирая тарелку. Ее голос был ровным, профессиональным — таким она обычно отчитывала нерадивых подчиненных.

— Уважала! — он горько усмехнулся. — Ты ее приворожила, вот что. Она в тебе души не чаяла. Всегда мне тебя в пример ставила. «А Диночка то, а Диночка сё... Карьеру сделала, квартиру купила». Будто я виноват, что у меня жизнь не сложилась!

— В этом никто, кроме тебя, не виноват, — спокойно ответила Дина, ставя тарелку в сушилку. Она чувствовала, как он заводится, но усталость была сильнее осторожности.

— Ах, никто не виноват?! — он вскочил, опрокинув табуретку. — Это ты меня бросила! Уехала за своей карьерой! А теперь ты приехала забрать последнее!

Он выкрикнул это с такой яростью, что Дина обернулась. Его лицо было перекошено от злобы, глаза налиты кровью.

— О чем ты говоришь?

— О квартире! Она ее тебе отписала! Мне, родному сыну, шиш с маслом, а тебе — все! Сказала, я пропью!

В его руке мелькнула пустая бутылка. Дина даже не успела закричать. Первый удар пришелся по виску. Мир взорвался ослепительной болью и звоном разбитого стекла. Она рухнула на пол, инстинктивно пытаясь прикрыть голову. Но он не останавливался. Он бил с животной, исступленной яростью, вымещая всю свою ничтожность, все свои неудачи, всю свою зависть.