Альберт и Консуэло

Часть 5. Мысли Консуэло о судьбе Альберта, если бы не их встреча. Волнения Консуэло перед "ритуалом". Помрачения Альберта. Травы для ложа любви

Консуэло уже научилась определять даже по малейшим признакам, какой поступок продиктован природным благородством и чистотой души, а в каком есть доля неестественности, чрезмерности, вычурности, излишней странности…

«Альберта нельзя назвать человеком в обычном, традиционном понимании смысла этого слова, — думала она, — он — выше, больше. Но… как же тогда? Сверх… сверхчеловек. Избранный нести крест за тех, кто испытывает страх перед жизнью. Но а кто же тогда я? Та, кто утешает, помогает, поддерживает — да разве же этого мне мало?! — тогда я недостойна находиться рядом с этим человеком. Но кто ещё отважится или хотя бы обратит внимание на одинокого неприкаянного странника, бредущего вдоль окраин городов, убеждённого в том, что его душе нет места на этой земле, обречённого на очень скорую смерть, которым он вновь станет — и возьмёт на себя миссию сопровождать и быть свидетелем благородства и безумия, будучи в состоянии интуитивно ощущать грань, отделяющую одно от другого, способный пережить все испытания, стать верным и преданным другом — нет, несравнимо больше, чем другом — его тогда очень скоро просто забудут. Господи, мне даже страшно представить... Да что же за мысли владеют мной!»

Консуэло осторожно, но быстро встала, чтобы не потревожить сон Альберта, и решила прогуляться по живописной зелёной опушке леса.

Она неспешно шла в направлении, противоположном деревенским поселениям. По обе стороны узкой тропинки росли бледно-лиловые цветы на тонких высоких стеблях, по невесомым лепесткам которых Консуэло, едва прикасаясь, проводила ладонями и кончиками пальцев, стараясь не повредить их хрупкую красоту.

Высокие зелёные кусты, о крошечные зубчики мелких листьев которых легко можно было поранить руку, тёмной стеной возвышались слева и справа от колокольчиков, загораживая свет этим почти прозрачным созданиям.

«Как это несправедливо», — мимолётно, выказывая свою натуру даже здесь, подумала она. Консуэло чувствовала, что с каждым шагом её сердце бьётся быстрее, дыхание становится чаще, а руки холодеют. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

«Да что же это со мной, в самом деле?!»

Консуэло, конечно же, понимала причины такого состояния, но также она осознавала, что ей понадобятся моральные силы хотя бы на ожидание — когда она будет стоять с ним лицом к лицу, смотреть в глаза и держать за руки; мало того — они уже сейчас нужны ей, и Консуэло должна овладеть собой во что бы то ни стало. Подумать только — с честью и достоинством пройти через такие испытания: страх перед человеком, которого она теперь любила больше всех на свете и без которого не представляла своей жизни, двукратное заключение в каземат, суровые дороги подземелья Шрекенштейна, беседы с правителями государств — когда ей приходилось буквально ступать по сверкающему перед глазами лезвию ножа, лгать против своей воли, рискуя стать разоблачённой в любой момент дрожанием собственного голоса и неверными словами, прилагая невероятные усилия и добиваться освобождения Альберта из тюрьмы — и быть сейчас готовой с такой лёгкостью сломаться под тяжестью неизвестности, связанной с самой родной душой в этом мире.

«Да и будет ли это ощущаться мной как неизвестность? — ведь время ещё не настало».

Если Консуэло позволит себе «сойти с ума», погрузиться в самую пучину этих противоречивых чувств, отпустит их на волю, перестанет держать себя в руках — то и она, и Альберт неизбежно и безвозвратно утонут, погибнут в ней в объятиях друг друга раньше отпущенного им срока. «Где моё самообладание, не раз спасавшее мне жизнь? Ведь оно сейчас необходимо мне как никогда. Будучи в рассудке, он сделает всё, чтобы мир не рухнул на наши плечи».

Можно было сказать, что за все годы, прожитые на земле, Альберт стал привычен к проявлениям искажений собственного рассудка — подсознательно он понимал, что это никогда не закончится, что призраки, казавшиеся ему живыми людьми, но ввиду глубины и темноты столетий, из которой они являлись, походившие на чудовищ из преисподней, будут следовать за ним по пятам до конца дней в попытках уничтожить и забрать к себе. Но Альберту, несмотря на обуревавший его страх перед ужасными видениями, принимаемыми за реальность, благодаря дару предчувствовать будущее, где-то на краю сознания всегда с приходом рассвета было известно, случится ли сегодня очередной приступ, где он порой даже иллюзорно рисковал жизнью в сражениях с ними.

«Господи… они идут… они опять здесь… За что я расплачиваюсь?..» — думал он, спеша в пещеру Шрекенштейна.

До встречи с Консуэло он был гораздо слабее, силы в этих схватках часто были неравны. Но после того, как она появилась в жизни Альберта, словно глоток свежего воздуха — часть энергии, до сих пор не находившей иного выхода, устремилась к ней как к родственной душе, как к сердцу, в котором таятся те же помыслы и желания. Если бы Консуэло и Альберт не увидели друг друга в тот судьбоносный день, однажды он мог бы умереть на месте от страха — настолько пугающими порой были видения. Теперь же, если они и посещали его, она, видя, что он расширившимися от страха глазами, внезапно замерев, смотрит в пустоту, незримо присутствовала рядом, и это помогало Альберту выдержать мнимое нападение духов, вырвавшихся из заточения стен столетий. Когда же битва казалась ему проигранной, и Альберт, побеждённый, готов был упасть на землю — Консуэло осторожно, чтобы не подвергнуть себя опасности — ведь он мог принять её за одного из чудищ, — медленно подходила со стороны и, коснувшись его плеча, тихо, ещё не глядя ему в глаза, чтобы ненароком не испугать ещё больше, говорила нежным, ласковым, но твёрдым тоном: