Альберт и Консуэло

Часть 6. Исцеление души Консуэло вселенской мудростью Альберта. Альберт поёт

Единственным недостатком можно было назвать разве что излишнюю осторожность и медлительность, но для таких натур, как Консуэло, было естественно, соприкасаясь с чем-то новым, не бросаться в это как в омут, а стремиться понять, прочувствовать процесс - даже если дело касалось, казалось бы, такой мелочи, как срывание зелёного стебля пусть неизвестного, но самого обычного на вид растения.

В остальном же это произошло так, как будто бы Консуэло занималась подобными вещами всю свою жизнь. Думаем, здесь сказалась и её работа на сцене - Консуэло часто приходилось изображать представительниц аристократического мира с их неторопливыми, тонкими, изящными жестами. И, конечно же, давали о себе знать бережность и уважение к природе, дарами которой Консуэло пользовалась так часто, будучи маленькой девочкой, ночуя вместе с матерью в открытом поле под звёздами.

- Ну вот, я же говорил - тебе даже не придётся этому учиться, - улыбнулся Альберт, - Что ж, тогда приступим?

Она молча ответила на его улыбку, с какой-то простотой, светло и радостно глядя ему в глаза. Не отводя взора от его лица, Консуэло вновь склонилась над землёй, и, только тогда на мгновение опустив ресницы, отделила стебель от корня - уже быстрее и проворнее. Альберт одновременно проделал то же самое.

- Мы должны собрать по целой корзине. Тогда этого хватит на весь первый слой. Но не беспокойся - эта трава достаточно лёгкая. Мы справимся за один раз.

Наблюдая за их дальнейшими действиями со стороны и издалека, эти движения можно было бы назвать танцем - отчасти за счёт невольной почти полной синхронности. Странным, причудливым, очень необычным, неторопливым - даже можно сказать - излишне замедленным, но совершенно точно красивым. И, может быть даже, что некоторая рассогласованность, повторение с запозданием - со стороны Альберта - придавала этому зрелищу ещё больше очарования.

Похожесть этой сцены на неповторимый загадочный спектакль также можно было оправдать в не таком далёком прошлом служением Консуэло артистическому призванию и тем, что она, не отдавая себе отчёта, передала многие из своих манер держаться и двигаться на подмостках Альберту.

И это прекрасно и поразительно, потому что, во-первых, для того, чтобы образы героинь стали частью такой натуры, как у Консуэло, нужно огромное везение. И здесь удача заслуженно улыбалась ей. На протяжении всей своей не столь долгой театральной карьеры Консуэло предлагали только те роли, что живо отзывались в её душе. Читая тексты пьес, стихов и книг, она всецело проникалась внутренним миром той, историю чьей жизни ей предстояло воплотить, и это оставляло неизгладимый отпечаток как в сердце Консуэло, так и отражалось внешне - перенимались движения, жесты, повороты, взгляды, свойственные девушкам или женщинам, чьи персонажи она претворяла в жизнь, но с одной оговоркой - она не повторяла их в точности, а они как бы сливались с унаследованными привычками, продолжая формировать уникальность её естества, являясь лишь неизменно дополняющими и как нельзя лучше подходящими штрихами - подобно художнику, добавляющему к своей картине мелкие, но разноцветные, объёмные и чрезвычайно интересные детали. И во-вторых - большинство героинь, облекаемых Консуэло в плоть и кровь, никогда не существовало на этом свете, и тем труднее было, не имея перед глазами хотя бы портрета - более или менее подлинного изображения черт внешности, не говоря уже о письмах или дневниках, созданных его рукой - претворить в жизнь образ на подмостках во всей его полноте, но её работы неизменно оценивали выше всяких похвал.

Вначале они собирали траву молча, наслаждаясь нежностью ветерка, дарящего прохладу и ласкающего их волосы, ласково треплющего одежду и мелкие листья на деревьях.

В какой-то момент, задумавшись, Консуэло незаметно для себя, ещё тихо, с сомкнутыми губами - начала напевать весёлый, но всё же не танцевальный мотив незатейливой, простой, почти детской песенки, не имеющей сюжета - о том, как привольны и полны прелести прогулки в лесу в ясный погожий день, с которой и начались её уроки в музыкальной школе. Она словно была здесь и одновременно где-то далеко.

Первые звуки были едва слышны, но Альберт, мгновенно уловив их, поднял глаза и уже почти не переставал смотреть на Консуэло, не глядя, наощупь срывая небольшие зелёные стебли. Блеск в его глазах становился всё ярче и ресницы распахивались шире по мере того, как её голос, обретая полную силу, заполнял всё пространство вокруг.

Наконец заметив на себе его неотрывный взор и на долю секунды решив, что Альберт просто любуется ею, Консуэло внезапно поняла, что поёт всё же не про себя, а вслух. Внезапно она почувствовала, что вот-вот из её глаз польются слёзы, но смогла допеть и в последний момент овладеть собой, дабы не оскорбить чувства Альберта.

- Я никогда не слышал этой песни.

- Ты знаешь, я много лет не вспоминала о ней - наверное, с тех пор, как прошёл первый год моего обучения в Мендиканти - так давно это было. Я вспомнила о своём прошлом - золотых детстве и юности, кажущихся теперь такими далёкими. Эти мысли навевают на меня одновременно и светлую радость, и такую щемящую тоску...

- Я понял это, когда ты пела - по твоему взгляду.

- Но мне не хочется возвращаться туда даже в мыслях - слишком больно представлять те места, где, кроме неземного счастья ты познал и безмерное горе от потери сразу двух родных душ. Первую забрала смерть, а вторую - жажда славы. Я сама не знаю, по какой причине перед моим внутренним взором предстали эти видения именно сейчас. И зачем я говорю всё это тебе — человеку, который не заслуживает... — она пыталась договорит последнюю фразу, но не смогла.

- Я слышу твои чувства. Ты можешь позволить их себе. Это не заденет меня.

Её губы задрожали. Не в силах больше сдерживаться, Консуэло беззвучно зарыдала, выдавая себя лишь дыханием и лицом, искажённым вселенской тоской, готовой разорвать сердце. Она выронила корзину и закрыла лицо руками. Трава беспорядочно рассыпалась по земле.