Альберт и Консуэло

10. Вера, что смерть несёт не только горе. Прощание с теми, кто не выдержал жестокого испытания. Дуэт Альберта и Консуэло. Философские мысли

Но пусть же читатель вновь простит нам эти невольные и столь долгие отступления - они были столь же неожиданны и для автора, но совершенно точно необходимы, и я покривила бы душой, представив вам, как в классических романах - возьму на себя великую смелость применить здесь именно этот эпитет, который, как я совершенно справедливо предвижу, многим из вас покажется дерзким и возмутительным, и, может быть, даже ввергнет в праведный гнев, но создатель сего произведения искренне надеется и желает вам скорейшего наступления в вашей жизни того момента, когда к вам со всем восторгом придёт осознание, что нет ничего блаженнее и счастливее вечной жизни на небесах для тех, чьи души были соединены ещё в земном существовании - идиллическую сцену, где двое влюблённых безмятежно засыпают в объятиях друг друга и, не познав мучений, умирают в одно и то же мгновение. Нет. И эта ложь была бы святотатственной, и господь не простил бы мне её. Эти слова пришли подобно пророчеству - не выбирая времени, и были вложены в душу Консуэло как предчувствие, граничащее с твёрдым знанием - ибо не приходится сомневаться в правдивости всех предвидений, что посещают сердца людей, подобных нашим героям - как бы печальны они ни были - и потому им суждено сбыться. И, если мы уже успели отвратить кого-то из вас, юные барышни с ранимыми сердцами, свято и неколебимо верящие, что истинно влюблённые друг в друга покидают этот мир в один день и час - от дальнейшего чтения данного повествования, которое вернее было бы назвать легендой или полусказкой - что ж, не станем принуждать и дальше мучиться ваши хрупкие, ещё не окрепшие души. Быть может, вы даже сочли меня жестоким и бессердечным человеком. Но я питаю надежду - впрочем, слишком зыбкое и эфемерное чувство, чтобы так называться, и, если бы можно было подобрать к этому слову иное прилагательное - я с удовольствием сделала бы это - что, может быть, мне удастся утешить вас тем, что и Альберт, и Консуэло всенепременно окажутся в раю, и не будет больше препятствий их любви, и никто и ничто больше не сможет разлучить их среди той мягкой, бархатной, ласковой, лазурной, туманной, полупрозрачной тишины, что всевечно царит в горнем мире, и ни его, ни её рассудок уже никогда более не станут терзать ужасные видения и предзнаменования.

И, если на этом для некоторых из вас сия повесть закончится, то пусть такой преждевременный финал подготовит вам почву для размышлений о том, так ли на самом деле он печален и даже страшен, как это может показаться при первом прочтении. Но зачем, можете спросить вы - так напрасно мучить себя? И я отвечу вам следующими словами. Если подобные обстоятельства - не ввиду того, что я, о, моя юная читательница, желаю навлечь несчастье на вашу светлую кудрявую головку и стереть румянец живости и молодости с прекрасного личика - нет, ни в коем случае - а по той только причине, что перед богом равны все из нас, все без исключения - и богатые, и бедные, и добрые, и злые - повторятся и в вашей жизни - то вспомните прочитанные строки и подумайте - сможете ли и вы пройти проверку ваших чувств и пронести ту святую любовь, что будет жить в вашем сердце - до конца дней - не поддаваясь отчаянному желанию тут же последовать за своим избранником - ровно столько дней, сколько вам отмерено просуществовать на этой земле создателем всего сущего и затем спокойно, не угнетаемыми бесплодным страхом, уйти вслед за любимым, чтобы соединиться навеки.

Но сейчас же наши герои живы и полны надежд и стремлений - так последуем же за ними в настоящее - ведь им предстоит ещё столько испытать вместе в этом, земном воплощении, наполненном тревогами и радостями, страстью и нежностью - так похожем на судьбу каждого из нас - простых людей (но, конечно, ни в коей мере не менее достойных) - но, как мы знаем - лишь на словах - на деле же большей своей долей носящем глубокий сакральный смысл.

Я благодарю самых мужественных из вас, дорогие читательницы - тех, кто, пройдя через это поистине одно из самых жестоких для человеческого сердца испытаний - пусть даже оно произошло лишь перед внутренним взором - подобные явления оставляют в нём неизгладимую рану - остался с нами и готов продолжить этот путь, став свидетелями самых сокровенных мыслей и пламенных порывов, нежданных признаний и невиданных свершений.

Ну, а мы же несколькими предложениями постараемся довести до конца нити всех наших нечаянных отступлений и поскорее вернуться туда, где мы так незаметно и вместе с тем так внезапно покинули Альберта и Консуэло.

Во время прогулки - после того, как слёзы на глазах Консуэло уже совершенно высыхали, а Альберт продолжал находиться во власти глубокого сна - иногда в её душу приходила пустота и какая-то невосприимчивость ко всему окружающему - будто между ней и всем, что она видела и слышала, вставала невидимая, но основательная и крепкая, непроницаемая стена. В такие моменты её душа была подобна чистому листу - словно никогда не хранила никаких чувств и впечатлений, она как бы забывала и о прошлом, и о будущем - но только с тем, чтобы через время вновь впустить в себя всё прожитое, все страдания и всё счастье. Но вместе с этим появлялась и лёгкость, которую можно было назвать рождением заново. Это было освобождение от той неподъёмной, непосильной, каменной тяжести, что всё чаще становилась невыносимой для сердца Альберта, которое безотчётно стремилось разделить её с единственной оставшейся в этом мире близкой душой, словно наощупь, в полном отчаянии и безысходности, уже почти потеряв надежду, находя её среди хаоса и темноты.

Когда же ей приходилось уговаривать его исполнить что-нибудь из сочинений, проникнутых ликованием свободы, она говорила примерно так:

- Прошу, Альберт, пожалуйста, ради меня. Ты ведь помнишь, с каким восторгом я слушала эти гимны впервые! Они никогда не потеряют для меня своей свежести, я вновь и вновь буду проживать их словно в первый раз!

Да, он помнил. И он соглашался. Почти всегда. Потому что желание любимой женщины - это закон. Ей неизменно удавалось убедить его оживить тот прекрасный и волшебный инструмент, что покоился в его руках - от которого во время игры словно исходил чудесный белый свет, разлетавшийся тысячью сверкающих искр - придавая тонким пальцам Альберта ещё больше изящества. Как только он касался своим смычком тонких струн, казавшихся почти прозрачными и пробуждал в них трепет вместе со звучанием первых нот - лицо Альберта преображалось, на губах появлялась улыбка, придающая чертам ещё больше благородной и сдержанной красоты, кожа совершенно разглаживалась, приобретая приятную матовость, а склонность к бледности делала его в эти минуты похожим на голову античной фарфоровой статуи. Перед плотно сомкнутыми веками, словно охраняющими в эти моменты его внутренний мир, наполнившийся радостью, ликованием и торжеством рая, от любых внешних напастей, представал ослепляющий свет истин, свято хранимых в сердце, бесконечно далёкий источник которого был не виден из-за множества таких же белых лучей, расходящихся во все стороны, и этот источник был похож на огромных размеров шар, полностью состоящий из света, на какую-то неведомую планету, парящую в безвоздушном пространстве.