Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Глава 2

     Одним словом, радужных мыслей у царевича было великое множество, как и ощущений, и будущих открытий. С того момента, как он увидел Гефестиона, жизнь словно взяла с места в карьер, и, отвечая ей, он пролетел к задам дворца в мгновение ока.

     Гефестион, пустившись следом, немного отстал.

     — А ты здорово бегаешь!

     — Ты тоже: ведь ты здесь впервые, а прибежал в одно время со мной — я же раньше сорвался, — великодушно определил царевич. — Первое дело сделали: от Леонида убежали.

     — А чем он так страшен?

     — Да нет, не страшный и даже умный, только сухой, нудный и строгий. Думает, что Гомер писал свою песнь для того, чтобы по ней греческому учились и истории, а он писал для того, чтобы её читали, героями восхищались и старались быть такими, как они.

     — Конечно, ты прав.

     — И ещё он требует от меня всякие глупости: разворачивает свои гербарии, тычет в пучки сухой травы — а я должен сказать, как она по-научному называется. Что тут полезного? Вон, — Александр кивнул на деревья, росшие за оградой, — они живые стоят, а не засушенные в коробках и на пергаменте лежат. Если и говорить о растениях и животных, то о тех, которых раньше никто не видел. Приплыл в неизведанные земли, на самый край Ойкумены, нашёл — и описывай. Вот это наука…

     — А куда ты хочешь попасть? — спросил Гефестион.

     — В Азию.

     — А я думал, что в Египет: ты же говорил, что плыть.

     — Так в Азию тоже через Геллеспонт надо плыть.

     — Но он маленький и мелкий — коровий брод, короткий совсем. Говорят, в Египте интереснее. Там в Ниле живут такие огромные ящерицы, называются крокодилы, лопают всё подряд, и зубы у них страшные. — И Гефестион рассмеялся. — Неужели Леонид злее?

     Александр тоже засмеялся — тихо, сияя глазами в синие очи собеседника.

     — Нет, наверное, но зачем он обыскивает всё время мою комнату? Мне мама сладости оставляет, а он всё время ворчит, что воспитание должно быть спартанским, и так и норовит посадить меня на хлеб и воду. А сладости, небось, когда находит, сам и лопает.

     — Так нам надо его обмануть! — загорелся Гефестион.

     — Как?

     — Назло ему съесть!

     — Это если Ланика после супа что-нибудь вкусненькое приготовит, — вздохнул царевич. — Это моя кормилица, она такая хорошая, я тебя с ней познакомлю. Только неизвестно ещё, запаслась она на рынке мёдом и фруктами или нет. И это ещё не скоро: посмотри на тень — от силы час после полудня прошёл.

     Гефестион вслед за Александром проследил взглядом, где чёрный прямоугольник, начерченный заслонявшим солнце старым дворцом, граничил с ярко освещённой, словно выбеленной жаркими лучами площадью двора — тень действительно была коротка.

     — А зачем ждать? Ты же сам сказал: на рынке. Это далеко? Можно пойти и купить самому!

     — Да у меня денег нет: этот противный Леонид убедил и маму, и отца, что деньги «развращают» — и они мне ничего не дают.

     — Это неважно, у меня есть, отец мне дал немного. — Гефестион похлопал по маленькому кошельку, прикреплённому к поясу. — Тебя выпустят на улицу или лучше раба послать?

     — У тебя деньги есть? Как здорово! Пойдём, пойдём, я тебе покажу один секрет, как со двора можно уйти, чтобы никто не заметил. А когда проскочим, там будет ещё один секрет, оттуда и до рынка недалеко. Пошли! — И царевич потянул сына Аминтора к ограде.

     — Я не знал, что у тебя так много тайн. Только тебе одному известный ход и… а вторая — это что?

     — Вторая — это я тебе одну красавицу покажу.

     — Какую? — удивился Гефестион. — Ты что, встречаешься с девочкой? — По челу сына Аминтора почему-то пробежало лёгкое облачко.

     — Нет, все девчонки скучные. У меня родная сестра есть и сводные, но с ними совсем неинтересно. Куклы и платья — больше им ничего не надо. И бегают они совсем медленно.

     — Это точно, — подтвердил Гефестион. — Для них на Олимпиаде даже отдельный забег, чтобы с мужчинами вместе не соревновались.

     — А ты и на Олимпийских играх был?

     — Да, только мало что помню. Видно плохо было, отцу приходилось меня часто поднимать, потому что все вскакивали постоянно, одних подбадривали, других освистывали — галдели страшно. Афиняне вообще шумные…

     — Большой город, наверное, — мечтательно протянул Александр.

     — И большой, и красивый, — гордо согласился Гефестион и тут же вежливо добавил: — А Пелла тоже очень красивая. Я пока мало что видел, но и дворец прекрасный, и мозаика в нём, и статуи искусные.

     — Это отец талантливых архитекторов и скульпторов привлёк, он и в войнах разбирается, и в искусствах…

     — …и в людях, — добавил Гефестион и улыбнулся.

     «Он меня понимает!» — с восторгом подумал царевич.

     — И в людях. Это ведь самое главное… — Мальчики уже подошли к каменному ограждению. — Ну, это старая работа, её к шедеврам точно не отнесёшь. — Александр остановился, кивнул на грубую, кое-где осыпающуюся кладку и внимательно посмотрел на своего спутника.

     Гефестион понял, что сейчас приобщится к чужим секретам, и понимающе понизил тон:

     — Я никому, — и, как бы подтверждая, закрыл глаза.

     «Всё понимает, с полуслова!» — ещё раз изумился царевич, но быстро забыл о своём радостном удивлении, потому что залюбовался пушистыми ресницами на нежных смеженных веках.

     — Подожди, не открывай глаза, это так… — не договорил Александр, что-то неизъяснимо волнующее поднималось в груди. Царевич поднёс руки к лицу сына Аминтора и средним и указательным пальцами каждой одновременно провёл по бровям и смеженным ресницам. — Так красиво. По два полукружья, четыре дорожки… — и испугался, не подумал ли сын Аминтора, что услышал что-то девчачье. Александр не без усилий прогнал морок и уже деловито продолжил: — Вот здесь, смотри.

     Проём, образовавшийся из-за осыпавшихся камней, был наспех заколочен досками, две из них держались на поперечине, каждая была прибита всего одним гвоздём и легко поворачивалась даже под детскими руками.