Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Глава 16

Глава 16

     Птолемей важно, как флагманский корабль с адмиралом на борту, отделился от стайки только что оживлённо щебетавших, но теперь выжидательно умолкнувших мальчишек и направился к Александру, на его губах играла благодушная улыбка.

     «Вот Птолемей, — подумал царевич, — старше нас в среднем года на четыре, говорят, у него даже зазноба какая-то есть… И Лаомедонт тоже… Но они не важничают, не задираются, не обзывают нас малявками или мелюзгой, иногда даже мирят — как теперь… Не смотрят презрительно или свысока, не делают этого, изредка только обсуждают что-то между собой, а могли бы совершенно отгородиться. Клит прав, — вздохнул Александр, — все мы должны чем-то поступаться, в чём-то уступать, обуздывать себя, различать, где хотелки, глупое упрямство, а где стремление, осознанное, правомочное желание. Я люблю Гефестиона, и мне неприятно, что другие заявляют на него свои права, но они его не домогаются, у них нет желания вбить клин и посеять раздор, они только хотят уважения и сопричастия. С их стороны не любовь, они и не видели его… Ведь говорили они о том, что Гефестион мог бы остаться, если бы завёл здесь много друзей, — значит, держали в уме и моё благо, действовали не со зла, не в угоду только своим амбициям или желанию во что бы то ни стало настоять на своём… Если я хочу стать хорошим царём, я не должен потакать во всём только себе, следовать исключительно за своей выгодой, забывая о других, и тем самым отчуждаться, сеять неприязнь, распри. И отец, и Клит сказали бы мне то же самое, да Клит уже и сказал… Я не должен поддаваться мгновенным порывам. Гефестион, если бы ты знал, что сейчас происходит здесь! Мне почему-то хочется, я почему-то уверен, что ты бы одобрил то, что я собираюсь сделать. И подбодрил бы… Я напишу сегодня, когда вернусь в свою комнату, всё, что было. И, когда ты приедешь, ты прочтёшь это — и скажешь, правильно ли я поступил».

     Птолемей подошёл к Александру:

     —    Я передал твои условия, все их приняли. Мы никогда не будем обсуждать тебя за твоей спиной, Филота в своих посланиях Гефестиону не будет писать о тебе ничего плохого.

     —    Хорошо, — царевич встал. — Клит, я пойду.

     —    Иди! — брат Ланики хлопнул Александра по плечу и тихо прошептал на ухо: — Я уверен, тебе полегчает.

     «Полегчает, полегчает, — мальчик вместе с Птолемеем отправился к товарищам.
 
     — Спокойствие, только спокойствие».

     Подойдя к компании избранных, царевич начал без предисловий.

     —    Птолемей сказал, что вы приняли мои условия. Значит, с вашей стороны — не обсуждать меня… и вообще никого в отсутствие… разбираемого. Так?

     —    Так… — раздался нестройный хор голосов.

     —    Хорошо. Со стороны Филоты — в письмах Гефестиону не выдавать за отступничество или предательство то, что я скажу, следуя вашим настояниям, справедливость которых я принимаю. Сын Пармениона, так?

     —    Так. Я и не думал о тебе писать, — Филота пожал плечами. — Я найду темы поважнее: мне Фукидид столько интересного порассказал…

     —    Значит, даёшь честное слово?

     —    Даю.

     —    Это всё, что я хотел услышать. Теперь от меня. Я признаю, что вёл себя эгоистически, когда не познакомил вас с Гефестионом сразу же после нашей встречи… Но должен добавить, что сын Аминтора меня об этом не просил и мы провели вместе не более шести часов. И я приношу извинения за то, что забыл о том, что вы мои друзья, то есть свои радости, открытия, своих новых друзей я должен делить с вами. Разумеется, до того момента, пока дело не дойдёт до… любовного. На последнее, надеюсь, никто не будет претендовать?

     —    Никто, не волнуйся, — заверил Александра Птолемей. — Выбор головы на подушке рядом — личное дело каждого, это неприкосновенность частной жизни.

     —    Ну и прекрасно. Принято? недоразумений не осталось? по рукам? — И царевич протянул свою руку ладонью вверх.

     —    По рукам!

     Ладонь ложилась на ладонь. Филота немного замешкался, потому что держал в правой руке недоеденную утиную ножку, позабыв о ней в пылу судьбоносных разговоров. Парменид хотел было переложить ножку в левую руку, но счёл обременённость материальными благами не подходящей важности момента и, не раздумывая долго, лихо бросил косточку за спину — тут же раздалось громкогласное «ой!»: Филота попал своим снарядом точнёхонько в лоб Софана, прислужника на пиру, собиравшего грязную посуду. Мальчишки расхохотались, Парменид обтёр руку первой подвернувшейся салфеткой и хлопнул ею по выстроившейся пирамидке детских ладоней:

     —    По рукам!

     Дети легко принимают изменение ситуации и новые реалии — когда все увидели и услышали, что гордый царевич обуздал свой нрав и прилюдно покаялся, то сочли, что о содеянном по недомыслию можно забыть.

     —    Александр, теперь, раз всё утрясли, я надеюсь, ты не отправишься на своё ложе, а присоединишься к нам? — полувопросительно предложил Лаомедонт. Он, как и Птолемей, был несколькими годами старше восьми-девятилеток и время от времени брал на себя роль миротворца.

     —    Конечно, я не отказываюсь, — тихо ответил царевич, ещё немного розовый от пережитого.

     —    Тогда садись, а я советую всем переключиться с утятины на баранину: рёбрышки от неё гораздо увесистей утиной ножки…

     —    И если мы обстреляем ими Софана так же удачно, как Филота… — начал высказывать умную мысль Леоннат.

     —    …то за удачные стрельбы царь запишет нас в фалангу — и мы уже в этом году сможем отправиться на войну, — подхватил Эригий.

     —    Размечтался! — разбил воинственные настроения Гарпал.

     —    Предупреждённый вооружён — вон Софан схватил самое большое блюдо и незамедлительно им прикроется, когда на рёбрышках мяса не останется.

     — Он тоже хочет на войну, — определил Филота, — но метит выше нас — в царскую охрану. Правда, будет не щито-, а блюдоносцем.