Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Глава 17

     Глава 17

     Вскоре после пира по опустевшим коридорам царского дворца заскользила лёгкая тень. Она принадлежала молодому человеку — приятному, но скромно одетому, быстро поднявшемуся по лестнице и прошедшему в гинекей, не поднимая головы: видимо, этот путь юноше был хорошо знаком и не единожды пройден. Дойдя до нужной ему двери, таинственный посетитель оповестил условным стуком о своём прибытии — дверь отворилась тотчас, служанка схватила молодого человека за руку и провела в богатые покои прямо пред очи царицы.

     Олимпиада ждала визитёра с нетерпением и даже привстала с ложа, когда увидела вошедшего.

     — Ну что, Софан? У тебя есть чем меня развлечь? На пиру сегодня произошло много интересного?

     — Ты права, царица: говорилось и делалось многое.

     — И ты всё это запомнил?

     — Конечно.

     — Ну давай по порядку, не упусти ничего.

     Софан уже несколько месяцев осведомлял царицу о происходящем на пирах и в дворцовых коридорах, он был смышлёным малым и давно понял, что его венценосную слушательницу не занимают масляные взгляды, бросаемые легкомысленным супругом на смазливых кифаредов и флейтисток, — ревность не шевелилась в сердце Олимпиады; более того: в глубине души она принимала призывные взоры мужа, была готова едва ли не потворствовать им. Царица была законной женой, она родила мальчика — признанного всеми царевича Александра; она желала сыну скорейшего возмужания и коронования на царство. Конечно, у Филиппа был ещё один законный наследник — Арридей, но по непонятным причинам мальчик рос дурачком и на трон рассчитывать не мог. Единственным, чего опасалась Олимпиада, был ещё один брак Филиппа, ещё одна законная жена: если страстный супруг выбрал бы чистую македонянку, то и её ребёнок, уродись он мальчиком, оказался бы чистым македонянином — и тогда надежды Олимпиады на престол для сына поколебались бы, так как Александр был рождён от матери-эпириотки и македонской крови была в нём только половина.

     Поэтому царица, прознав об очередных шашнях Филиппа, поваркивала совершенно беззлобно, а в глубине души даже одобрительно улыбалась: блудни Филиппа отнимали у царя время и своим наличием отдаляли опасный для Олимпиады возможный союз, она не видела его и на горизонте. Оставался царевич — его взросление, возмужание и скорейшее коронование. Царица желала ему холодного острого ума, расчётливой головы, взвешенных и вместе с тем решительных действий в любой ситуации.

<tab>Сначала государыня была спокойна за сына: он хорошо занимался, много читал, был немного замкнут и со всеми товарищами держался одинаково ровно, не выделяя никого, в играх с ними никогда не терял выдержки и всегда был достаточно невозмутим. Никому из друзей не удавалось окрутить Александра, подчинить его своей воле, что-то навязать, стать крайне необходимым, доверенным лицом.

     Царевич не чурался никого и равно отстоял ото всех — так было. До появления Гефестиона. С той поры Александра как подменили: от его спокойствия, ясного взора и лёгкой томности с толикой привлекательной меланхоличности в манере держаться не осталось и следа; послушание, внимание на занятиях тоже улетучились, и Леонид уже несколько раз высказывал своё недовольство рассеянностью воспитанника и резким падением его интереса к падежам греческого, решению уравнений, вычислению площадей многоугольников и содержимому гербариев. Исчез тихий спокойный мальчик — сыном Олимпиады стал страстно увлёкшийся, забывший обо всём, переживший тяжёлую травму, подверженный нервным срывам, страдающий ребёнок; его глаза горели нездешним огнём, взгляд уходил куда-то вдаль, прочь от света дня и окружавших царевича людей и предметов.

     Это обеспокоило Олимпиаду: её сына околдовали, увели с широкой дороги на извилистую тропку, заставили терзаться; страсть царевича изгнала из его сердца сыновнюю любовь — мать это уязвляло, сердце у Олимпиады было пылкое и быстро воспламенялось и ревностью, и негодованием.

     И разве дело было только в этом!

     Ровность Александра с друзьями переросла в обособленность, невыделение кого-либо в любимчики превратилось в равнодушие ко всем, а от него не так далеко было и до прямого противостояния — не того желала царица своему сыну, совсем не того: у наследника престола должна быть своя партия. Как царь группирует вокруг себя полководцев, так и царевичу приличествует опираться на своих друзей, а он чуть ли не показательно забыл о них!

     И, наконец, где его сдержанность? — вместо неё влюблённый взгляд, детские руки на шее восьмилетнего пригожего красавчика, мечтательное уединение вместе с ним, сокровенные тайны, первые клятвы… И драма из-за отъезда, отчаянные рыдания, болезнь — нет, не так, не с таким грузом в сердце шествуют к короне!

     Итак, более всего царицу занимали и волновали дела сына — это понимал и Софан, этому и была в основном посвящена его речь.

     Олимпиада слушала Софана нахмурившись, её опасения подтверждались: на вчерашнем пиру Александр оказался на волосок от разрыва, от полной изоляции — с этим надо было что-то делать…

     — Ты хорошо потрудился, Софан, я довольна тобой.

     Юноша потёр лоб и вздохнул.

     — Этот Филота так безалаберен: швыряется косточками и не видит, куда бросает…

     — Ну, шишки нет — это не смертельно. Ты хорошо поработал. — И в ладонь Софана скользнула золотая монетка. — Благодарю тебя, иди и впредь будь так же внимателен к младой поросли, я буду ждать от тебя дальнейших известий.

     Софан поблагодарил государыню и удалился из её покоев в прекрасном настроении — Олимпиада же, наоборот, глубоко призадумалась, взяла самую красивую корзинку с самой пёстрой любимицей и, вытащив её, стала жаловаться подружке на непутёвого сына.

     На следующий день царица призвала к себе Александра и приняла озабоченный вид, когда царевич вошёл к ней:

     — Ты расстраиваешь меня, мальчик мой: Леонид уже несколько раз высказывал недовольство твоей рассеянностью и большим количеством допущенных в письме ошибок.