Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Глава 21

Нацеленность на результат подняла Александра с первыми лучами солнца; оно, впрочем, всходило уже не так рано: осень близилась, день становился короче.

     Первым делом надо было убежать из дому, а потом покинуть двор, отлично просматривавшийся из дворцовых окон, что наследник и сделал, воспользовавшись потайным ходом.

     Очутившись за оградой, Александр облегчённо вздохнул и засмеялся. «Леонид, небось, ещё дрыхнет. Храпит и, наверное, даже во сне на кого-то ворчит. Ну и прекрасно: меня он теперь до отправки письма не увидит. Однако ещё так рано! Филота, скорее всего, тоже носом посапывает, досматривает последние сны своими зелёными глазами. Жаль, что я так поздно сообразил его попросить — я бы Гефестиону в десять раз больше написал, и ладнее, и занимательнее. Но мой Патрокл умный, добрый и верный — он всё поймёт и не увлечётся Филотиными красотами. Вот только портрет… портрет — это сильно… Но всё равно — так в тысячу раз лучше, чем если бы связи не было вообще. Хоть бы ответ пришёл поскорее! — и в следующем письме я уже не буду перескакивать с пятого на десятое, явлю образец высокого слога».

     Утренний час обдал приятной прохладой; Афина в конуре смешно трясла ушами, вылизывала своё потомство и прихорашивалась сама. Вовсю щебетали птицы; травинки, умывшись росой, стряхивали с себя её последние капельки; деревья тоже ярко зеленели; тени ещё вытягивались на дороге в три человеческих роста; в голубом небе истаивали редкие облака. И в мире, и на душе было и светло, и легко, и песенно.

     «Вот — и с Афиной успею поиграть, — подумал Александр. — До чего же хорошо! Как это? Да, Леонид называет это гармонией».

     — Ты моя гармония! — Царевич засмеялся и ласково потянул собаку за ухо. — Не сердишься, что я без супа пришёл? А сейчас ещё рано — я попозже тебе завтрак притащу. И домик мы тебе утеплим и перенесём, у тебя сегодня новоселье. Только я письмо Гефестиону передам. Помнишь моего Патрокла?

     Афина согласно тявкнула.

     — Знаю, помнишь. И тоже любишь.

     Наигравшись с мамой и её детками, которые бегали, хоть ещё и косолапя, и враскачку, но уже довольно резво, Александр примерился к укоротившимся теням. «Ну всё, теперь можно идти. Если ещё в постели будет, растолкаю, — решил царевич. — А интересно: сразу сообразит, зачем я пришёл, не будет жалеть, что вчера раздобрился? Или спросонья начнёт непонимающе тереть свои распрекрасные изумруды? Только бы Гарпал не заявился в гости! Любит он с Парменидом уединяться и секретничать… Сын Махаты, конечно, всегда набит важными новостями, но сейчас он мне совершенно не нужен».

     Ещё раз приласкав щенят, Александр направился к изумрудам, на которых была возложена наиважнейшая миссия приблизить голубоглазого наследника македонского престола к синим сапфирам.

     Филота заканчивал умываться и думал о том, как весело было бы брызгаться в Никанора и Гектора, но гинекей безмолвствовал: ила Парменидов ещё спала.

     Царевича славный гиппарх встретил дружелюбно и не без сознания собственного превосходства: наследник от него зависел — это дополнительно воодушевляло и бодрило.

     — Здорово!

     — Здорово!

     — Принёс? — поинтересовался Филота, вытираясь полотенцем.

     — Принёс, если ты не передумал.

     Филота пожал плечами:

     — С чего бы? — я слов на ветер не бросаю, — и повёл Александра к себе в комнату.

     Царевич тоже оценил утреннюю тишь:

     — Никанор с Гектором спят ещё?

     — Конечно! Рань такая на дворе. Это другим неймётся по гостям спозаранку расхаживать: влюблённое сердце ногам покоя не даёт… И голове? — предположил Парменид. — Небось, всю ночь просидел над своим посланием… — Однако, оглядев вытащенный Александром из-за пазухи лист, Филота удивился: — Какое у тебя письмо тощее! А я думал, ты целую «Илиаду» настрочил…

     — Я бы написал, но времени не хватило, пораньше лечь пришлось: проспать боялся, — честно признался Александр.

     — В этом тоже есть смысл, — Филота решил блеснуть знанием сердцеведения, — чем короче весточка, тем ценнее каждая строчка. Как думаешь, Гефестион будет хвастать, что состоит в переписке с царевичем, размахивая твоим посланием перед носами приятелей?

     — Вряд ли: во-первых, это личное, а во-вторых, если мы с Афинами вовсе не дружим…

     — …то Гефестиона обвинят в сношениях с неприятелем? — И Парменид рассмеялся. — Да ладно! Мне Фукидид рассказывал: в Афинах многие на нашей стороне — и сын Аминтора приличную компанию себе в друзья сколотит, а сомневающихся перевоспитает, чтобы тоже за нас были.

     Глаза Александра загорелись:

     — Тебе тоже кажется, что он не будет без дела сидеть?

     Филота внимательно посмотрел на царевича.

     — Кажется, кажется… А тебе что приятнее представлять: что Гефестион о тебе вспоминает и грустит или о тебе забыл и радуется жизни?

     Теперь царевич пожал плечами:

     — Ни то, ни другое. Пусть учится, занимается, говорит всем о том, что с Македонией надо дружить, и терпеливо ждёт того момента, когда его семья наконец-то навсегда переедет в Пеллу.

     — И сын Аминтора увидит воочию, кто ему писал такие прекрасные письма, и выразит их автору самую горячую признательность…

     — …в размере простого долга вежливости и умеренной благодарности за то, что к его посланиям всегда прибавлялись ещё чьи-то, — обронил Александр.

     — «Простой» и «умеренная»? А это уже не тебе решать, а Гефестиону, — возразил Филота, сел за стол и развернул свиток.

     — Ты ещё не окончил своё повествование? — спросил царевич, обдумывая последствия предоставления решения о способах признательности Гефестиону.

     — Окончил, окончил, просто допишу, чтобы ответ тебе на мой адрес высылал и не волновался, прочитаю ли я его письмо к тебе или нет. Так, «письма Александра буду вкладывать в свои и запечатывать в его присутствии и в его же присутствии распечатывать твои, но я уверен, что ты и без этих слов не сможешь подозревать меня в недостойном желании подглядывать и читать частные не мне адресованные послания», — дописал Филота. — Всё, готово. Сейчас подсохнет — и свернём. Давай свою любовную песнь!