Александр Македонский. Дары Афродиты

Дары Афродиты. Глава 22

     Александр поспешил во дворец — рапортовать Клиту об успешно завершённой миссии, делиться с ним своей внезапно нахлынувшей любовью ко всему человечеству — и заодно попытаться узнать, откуда она могла взяться в такое неспокойное время, — и переселять Афину.

     Филота зашагал к себе домой; преображение царевича его сильно занимало. «И вовсе он не бука. И пошутить может, и должное отдать чужому уму, — здесь сын Пармениона внутренне приосанился, — и быть благодарным, и симпатию явно выказать. И, надо признаться, мне понравилось, когда он свою голову мне на плечо положил. Интересно, почему? — страсть к Гефестиону, что ли, за неимением его рядом на меня изливал, или благодарил так, или очаровать меня хотел, или сам очаровался? Есть над чем поразмыслить, но… С другой стороны, нечего о нём слишком много думать: я и так за последние часы очень часто ему дивился. Отметил, что достоин, — и хватит с него. Подумаешь, золотые волосы и голубые глаза — у кого только их нет? Зелёные в тыщу раз краше».

     В таких раздумьях Филота и шёл к себе домой, где Никанор и Гектор обложились папирусами (учитывая их возраст, переводить на шалости дорогой пергамент мальчикам не давали) и быстро состряпали свои послания, то есть нарисовали их; Никанор, как немного разбиравшийся в азах грамматики, изображённое подписал — на всякий случай, чтобы никаких неправильных толкований сути начертанных картин не возникло. Свернуть готовые письма в свитки и запечатать их, как у Филоты, восковой печатью с так красиво свисающими из-под неё концами витых шнурков им очень хотелось — и за приведением своих реляций в надлежащий вид Никанор и Гектор отправились к отцу.

     Парменион в это время сидел в кабинете и, выслушав доклад управляющего, передавал ему на время своего отсутствия расширенные полномочия.

     — Папа, папочка! Письмо, печать, пожалуйста!

     — Это вы с кем переписку затеяли?

     — С Филотой.

     — Тогда зачем печать? — так в руки ему и передайте.

     — Не, это будет не по-настоящему! Мы курьеру передадим, а он их Филоте вручит.

     — Вы и курьера уже выбрали?

     — Ещё нет, но мы скажем Архидаму.

     — Ага, ну он за то с радостью возьмётся: так дворник, а станет курьером — пойдёт на повышение, — оценил Парменион. — Ну ладно, рано или поздно, но учиться всё равно придётся. Давайте сюда ваши послания.

     Никанор и Гектор, вначале приунывшие, приободрились, когда разговор стал разворачиваться в их пользу, и положили листы на стол. На обоих папирусах всадник поражал копьём врага. «Никанор убил Керсолета» значилось в письме Никанора; в послании Гектора так же прямо сообщалось «Гектор убил Фалека»; если победители и их кони немного напоминали маленьких бегемотиков, то поверженные враги очень походили на мокриц.

     Парменион усмехнулся:

     — Похоже, ваши сообщения опережают события на пару лет. И исполнители указаны не совсем точно. Ну да ладно, сюжет мне нравится, как и предвидение, да и над фракийским царьком вы поиздевались, ограбив его имя на пару согласных. Хорошо! Никанор, иди сюда, начнёшь первый. Гектор, запоминай, как надо. Прежде всего в каждом письме указывается, кто пишет и кому. — Отец взял стилос и во избежание грамматических несуразиц начертал собственноручно «Никанор Парменид Филоте Пармениду» на одном листе папируса и «Гектор Парменид Филоте Пармениду» на другом. — Теперь сворачиваем. Вот так. Никанор, бери и продолжай.

     Братья не дышали: они хотели попросить папу только запечатать послания — а он доверил такое захватывающее дело им самим! Никанор высунул от усердия язык, Гектор тоже раскрыл рот.

     — Сделал? Сейчас шнур — оберни, перехвати здесь, — командовал полководец. — И воск. Вот возьми, держи над свечой. Растаял? Капай теперь. Аккуратно… Возьми перстень. — Парменион снял с руки кольцо. — Надави. Сильнее. Вот так. Теперь оставь. Скоро остынет, затвердеет — и всё будет готово. Гектор, всё запомнил? Встань сюда.

     Глаза Гектора разгорелись ещё ярче, когда он занял место старшего брата, папа помог ему немного больше, чем Никанору, но в целом трёхлетка неплохо справился со своей задачей.

     — Получилось! Смотри, какое у меня!

     — У меня ещё лучше! И я тебе писал, кого ты убил!

     — Хватит, хватит! — прикрикнул на сыновей отец. — Оба справились, оба письма хороши. Берите и ищите теперь Архидама. — Парменион обернулся к управляющему: — Где старый разбойник? На дворе?

     — Должно быть. Где ему ещё быть?..

     — Спасибо, папочка! — братья взобрались отцу на колени и расцеловали его. 

     Парменион ответил взаимностью, но для острастки поворчал:

     — Идите, идите в гинекей, а то разгулялись во взрослых апартаментах, — и подождал, пока за сыновьями не захлопнулась дверь. — И не посидишь с ними вдоволь. Опять Фракия, опять этот «Керсолет», будь он неладен… — Парменион вздохнул и вновь обернулся к управляющему: — Слушай далее…

     Никанор и Гектор, выйдя от отца, никак не могли налюбоваться на письма:

     — Настоящие взрослые! Как Филота удивится, когда их получит!

     — Подожди! А он откроет их и печать сломает? — спросил Гектор брата.

     — Да, только сначала сломает, а потом откроет. А что?

     — Жалко! Они со шнурочками такие красивые!

     Никанор захлопал ресницами.

     — Правда, жалко. Давай тогда Архидаму их позже отдадим, а пока будем на них смотреть!

     — Да, давай, ты здорово придумал! — обрадовался Гектор.

     На том братья и порешили, сами не ведая того, что выбрали лучший вариант: любоваться, пока любуется, и расстаться в тот момент, когда уже не жалко будет оставить.

     Через четверть часа после возвращения Александра во дворец Клит уже был осведомлён обо всех обстоятельствах отправки послания Гефестиону.

     — Ты не представляешь, что со мной происходит! — возбуждённо воскликнул царевич после своей реляции. — Я весь мир полюбить готов! Всё вокруг так чудесно, все вокруг такие замечательные! Кто бы мог подумать, что похвальбишка и зазнайка Филота окажется таким ласковым со своими братьями и согласится мне помочь! Я этого раньше не видел, но это существовало, это ощущали Никанор и Гектор, и Парменион это знал — это уже было в Филоте! И во всех людях есть хорошее, просто не сразу увидишь и разберёшь. Когда я стану царём, я буду царём, которого все любят: ведь люди поймут, что я их тоже люблю, — и ответят мне тем же! Правда? Так может быть?