Алена Андреева. Angelus Domini

Глава 9. (Алена Андреева). Angelus domini.

Утро ворвалось в каюту звуками, радостным криком кока, отгонявшего чересчур голодных от сухих запасов, бранящегося больше по долгу службы, нежели со зла. В эту ночь их обошла большая беда. Настроение радости и облегчения буквально витало по кораблю. Скрип деревянной палубы, плеск волн о борт, крики чаек, лай ее пса, приглушенные, а от того еще более милые.

Гвэн вышивала. Руригва подарила ей кусочек тесьмы и дала иголку с шелковыми нитками – неслыханное богатство для замшелой старушки, но девушка не придала этому значения. Она не училась вышивать раньше, ее воспитанием почти не занимались, ибо дяде не было выгодно содержать умную престолонаследницу, которая соображает в делах государства лучше него, и которую просто так не обманешь. Поэтому Гвэн училась всему сама. Она подходила к слугам и спрашивала, что они делают, и как это правильно, в детстве; в юности таскала книги из библиотеки и читала обо всем на свете взахлеб. Ей иногда казалось, что нет почти ни одного дела, которое нельзя освоить, если попытаться или если найти достойного учителя, коли дело сложное.

А вышивка… рукоделию ее не учили, но основные стежки и узоры были ей хорошо знакомы. Сейчас она не стремилась создать целую картину гладью за час или расшить нижнюю рубаху… нет. Она просто старалась занять время, пока не появится ее друг и не похвалит за наблюдательность: ведь это она вовремя заметила опасность и всех спасла… так? Гвэн ждала его светящейся улыбки, его радостных глаз… но время тянулось бесконечно долго. И она, выпросив рукоделие у своей невольной попутчицы, стремилась показать свои светлые чувства: из-под ее руки выходила настоящая красота. Среди четких средних линий фона более плотной и толстой цепочкой ниток вилось красное имя храмовника, окаймленное по периметру золоченым косым крестом. Она долго думала, что вышить, но ей не хотелось рисовать кресты и символы веры. В конце концов, он мало интересовался религией, если честно. Свое имя вышить было слишком смело и слишком вычурно. Да и… когда они все-таки попадут во дворец, если люди увидят эту тесьму – тоже приятного будет мало. А вот его имя – это очень хорошо.

Гвэн представляла, как он удивится и улыбнется, может даже, обнимет. Это предвкушение тепла дарило ей невидимые, но вполне ощутимые крылья. И пусть все решит судьба, как сказала Руригва. Действительно так.

В дверь постучали. Девушка спешно доделала последний стежок и принялась отгрызать неподатливую нить. В таком виде ее и застал юнга. Мальчик объявил, что ее ждут на завтрак в столовую.

Помятое платье из ее узла, волосы, спешно зачесанные в две косы, с помощью костяных шпилек змеями прижатые к голове. В зеркальном подносе, что притащила старушка, видна немного медно-желтая, но все еще бледная особа. Покусала губы, хоть себя убеждая, что так они будут краснее. Вышла за дверь. Оглянулась. Старушка осталась в каюте.

– Для капитана и главных накрыто. – Пожала плечами. – Меня не звали. Нат-ко, рукоделье-то свое не забудь. Чай, все утро трудилась…

Старушка осталась в каюте, а Гвэн, еле стоящая на своих ногах, упираясь во все, что встречала по дороге, шла в столовую, спрятав тесемку за поясом в кармашек. Ощущение праздника потихоньку пропадало. Команда сурово и нервно крутила снасти, мальчик драил палубу. Несмотря на воду и тряпку, отчетливо виднелись следы крови на полу. Гвэн занервничала: а может, они не избежали боя? А кто ранен? Так, может, поэтому Он и не пришел, а она так расстроилась, что не проведал и заставил в таком состоянии одной брести?

Практически не дыша от страха и растерянности, она вбежала в каюту.

– Вот видите, сказал равнодушно Алан. – Она в прекрасном самочувствии, даже румяная.

– Это я торопилась… – начала, было, девушка и осеклась. Говорить о своей слабости после сказанного было глупо, как выпрашивать жалость. Да, я румяная, и да, я смогла дойти. В этом он прав. Но что-то болью резануло сердце. Она еще не умела осознать это в словах, но поняла, что за нее просто не волновались. Но ведь это так по-человечески – спросить, как я себя чувствую, предложить помощь, пожалеть, навестить… а ему словно и дела нет. У него государственные заботы, важный он. Вот стану… и увидит!..

Гвэн, морщась от боли, своих мыслей и обиды, села на самый далекий от него стул. Ближе посадить ее не захотели. Какая пакость! Словно я самая ненужная и лишняя на этом корабле, даже если именно меня и везут всем судном на встречу с новым женихом. Мда…

Квашенная капуста пахла пьяняще и аппетитно, но есть ее сейчас не представлялось возможным. Маринованных морских гадов тоже пришлось отодвинуть. Мясные рулеты были так сильно присыпаны перцем, что тоже не лезли в рот. Девушка вздохнула с горечью обиды. Предательские слезы наворачивались на глаза. Ее звали к завтраку, но не было ничего на столе, чего она бы могла поесть. Словно и не лежала она двое суток, умирая, по его воле, и вся команда об этом не знала.

Гвэн вгрызлась в кусок белой лепешки, чудом успев уцепить его, последний, со стола. В стакане плескался квас. Она сделала глоток и отодвинула массивную деревянную, окованную железом, кружку, украдкой вытирая правый глаз, который все-таки не сдержался и отпустил в плаванье соленую злую слезу.

Она старалась рассмотреть Алана, но он был через четыре человека от нее и по той же стороне стола. Пользуясь оживленной беседой, где ее мнения, явно, не спрашивали, она выскользнула со стула и пробралась к нему. Острый взгляд, полный укора и порицания. Алан шикнул и встал, совсем покидая столовую. Такого она точно не ожидала.

Есть хотелось нещадно. Боцман, сидевший напротив, опомнился первым и предложил сходить к коку за чем-то более подходящим для такой болезненной особы. Девушка поклонилась головой, застенчиво и грустно улыбаясь. Он пришел через десять минут, держа в руках три немытых яйца.

– Вот это вареное, а эти два сырые, может, вам так полезнее будет… – радуясь своей сообразительности, поведал моряк, сгружая это богатство на стол перед ней. Гвэн сглотнула. Несмотря на отсутствие у нее серьезных хворей, яйца она не ела никогда, иначе, откуда ни возьмись, нападал чес, губы и глаза краснели, а руки чесались с неистовой силой. Щеки покрывались пятнами. Дома, даже несмотря на дядину нелюбовь, всегда заморачивались и готовили ей отдельно. Родственничек говорил, что неровен час, заболеет и умрет.