Алена Андреева. Angelus Domini

Глава 21

Алена Андреева. Angelus Domini

Глава 21

Стук копыт и мерное покачивание, реальность плывет, и разум плывет вместе с ней. Полотняный полог колышется с порывами легкого ветерка, открывая красно-желто-зеленые макушки осеннего леса.

Помутненный рассудок улетает к лесу, картинка реальности подменяется воспоминаниями. Вот плетеный, почти полный короб, Тордел, деревенский зачинщик, пинает, и листья, красные резные широкие листья, смятые в тесной куче, снова расправляются на булыжной мостовой… толпа смеется, людям весело. Верзила хватает за шкирку, и серая пуговица врезается в горло: «Ну-ка, похнычь!». Костяные ухмылки; расширенные, блестящие маслом, зрачки, танцуют в такт ударам сердца – люди ждут зрелища, люди почти в восторге. Каждая их мысль в его голове. Мгновение замерло. Больной разум замедляет неприятное воспоминание, выворачивая руки, и, закатывая глаза человеку, видящему его. Ощущение остановившегося времени гнетет. Словно маленький узкоглазый старичок-учитель, снова грызет мелкие орешки, прицокивая языком: «Ай-яй! Опять пустой…». И нет возможности выйти. Выйти? Точно, меня же учили! Пуговица перестает вжиматься в кадык; рука верзилы-обидчика, толпа и кровь – все пропадает, смываемое волной легкого бриза. Вздох. Нестерпимая жажда.

Рука откидывается, касаясь полога. Кто-то шикает, тянется прикрыть обратно. Кисти соприкоснулись. Этого хватило. Всадник упал, потеряв сознание. Еще двое ринулись поднять. Руки, защищенные латными перчатками, от оружия и мозолей, но не от меня. Оба опали на землю. Подали сигнал, рог ведущего протрубил остановку. Звук рога – новая картинка воспоминаний… молю о тишине. Но какофония всего окружающего продолжает сводить с ума. Каждая мысль, каждый шорох и звук – все сливается в невообразимый шевелящийся кокон в моей голове. Единственное желание – чтобы все хоть на миг утихли и перестали думать и вопить в мои уши! 

Принюхиваясь, крадется еще один воин. Он, по дуге, обходит лежащих и откидывает ткань целиком. Солнце слепит, невольно закидываю руку себе на лицо… «Да уберите этого дурака, кто-нибудь!» – команда поползла по рядам. Мужчина рассматривает руку, спрашивает друга, что значит глаз. Они еще не видят, как ощетинились мечами стражники за их спинами. Волки? Вот почему на них не действует… воображаемый старик с черными бесконечными усами и такой же, но белой бородой качает головой. На сторону волков прибивается еще трое. Стражники за радиусом действия ничего не понимают и кричат не лезть к нелюдям. Один из волков хватает дубину и опускает на мою голову. Наконец, тишина желанной манной падает на меня, вместе с тьмой.

***

Карета ехала, то и дело, подпрыгивая на кочках жесткими колесами. Спускавшийся оранжевым заревом вечер не приносил ни капли осенней прохлады. Лес, словно две отвесные скалы, неохотно расступался вокруг земляной двухколейки, образуя с небом замысловатые песочные часы. Небо текло, превращаясь в дорогу, с ним утекало время, да и вся, практически песочная жизнь. Гвен отложила бесполезный молитвенник и, с интересом, взглянула на протянутую руку Фрит. Книжица, размером с подкову, имела обложку из бордового бархата, была украшена золотой вышивкой и стеклянными бусинами, а срез страниц был напудрен золотом. Принцесса, с трудом, разобрала размашистое название, осознав, что перед ней запрещенный, порицаемый церковью и обществом – любовный роман! Улыбнувшись служанке, что ей доверила свою тайну, Гвен, из вежливости, начала читать.

Строки расплывались, голова раскалывалась от тряски, но она упорно держала небольшую бархатную книгу, стараясь не обтрепать золота страниц, Маленькая пастушка в романе встречала красивого принца, прекрасного лицом. Под страстные лобызания мужчина звал девушку насладиться красотой лесной чащи…

Гвен скептически подняла бровь: лес? Действительно, мелькал за окнами кареты: оранжевое, почти красное солнце окрашивало листья во все оттенки артериальной крови. Гвен ехала с такой невероятной тоской на сердце, что дышать было невозможно. Пастушка? Да, наверное. Именно так она и ощущала себя, помыкаемая дядей, пленница во дворце, бежавшая и снова схваченная, теперь снова бежавшая, но снова не по своей воле… а что она действительно хотела и сделала в своей жизни сама?! Чем может управлять Альбийская королева?! Ничем. Даже не собственной жизнью! Нужно было остаться. Найти предлог. Дворяне просто сговорились и сами решили ее судьбу, не спросив, выслали за границу своего городка, избегая войны и разрушений, перекинули, как детишки горячую картошку! Нужно было остаться и попросить, нет, потребовать! Нужно было соорудить отряд к Собору и выяснить, куда унесли Алана…

Гвинелан, несмотря на жару, еще выше натянула его плащ. Иногда ей казалось, что ткань, льнувшая не один год к его телу, внезапно совсем потеряла запах. Тогда у девушки начиналась паника, и она часто дышала, высунув лохматую голову в каретное окно, пытаясь понять, чует ли ее нос вообще что-либо. Слезы подступали к самым векам и скапливались в уголках глаз, мешая видеть сочувственный взгляд служанки и сопровождающих, которые чудились Гвен. Тогда царственная особа злым суетным движением утирала лицо, морщась от противного мокрого следа, что оставался на лице и ловил малейшие дуновения листвы.

Гвен отчаянно не хотелось верить, что храмовник может умереть. Тогда, казалось, что вся ее жизнь внезапно теряет смысл. Да, будет коронация, ангоррцы, толпа маленьких детишек с кудряшками в одинаковых золотистых нарядах, один побольше, а другой поменьше – все гордость мамы и какого-нибудь царского папы, их наследие, их продолжение… будут документы и ежегодные собрания знати, приемы, может даже, балы… вот только того грязного затылка в земле, вылезающего из-под разобранной стены уже не будет! Книжка? Теперь Гвен знала, что все эти слащавые образы на облезлых, протертых до дыр, клячах – глупая фальшивка. Можно бесконечно долго грезить о высоком голубоглазом блондине-принце, а потом понять, что нет никого дороже сутулого храмовника, загорелого, как подошва, с гнездом на голове…