Alene

Пролог

Элен стояла на балконе и смотрела, как рабочие выносят из подъезда их диван.

Конец сентября — время, когда Лион одевается в рыжий бархат. Воздух пах влажной землёй и дымом от каштанов, которые уличный торговец жарил на углу. Квартира на четвёртом этаже опустела за неделю. Книги упакованы, посуда в коробках, со стен сняты картины. Её любимая — вид старого Лиона с высоты Фурвьера, — подаренная покойным дедушкой на окончание университета, теперь лежала в пупырчатой плёнке.

— Chérie! (Фр.«Любимая») Ты где?

Раскатистый, бодрый, слишком громкий для этого тихого утра голос Кристиана донёсся из прихожей. Он всегда был таким: энергия била из него, как пар из котла. В море это помогало, но в четырёх стенах иногда оглушало.

— Здесь, — отозвалась она, не оборачиваясь.

Кристиан вошёл в гостиную, на ходу застёгивая рубашку. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое Элен за три года уже узнала наизусть. Тёмные волосы, которые он всегда зачёсывал назад, открывая высокий лоб. Обветренная кожа, привыкшая к соли и ветру за годы марсельских рейсов. Шрам над левой бровью — память о шторме в Бискайском заливе, когда волна ударила в борт, и он рассёк лицо о край навигационного стола. Она любила этот шрам, но иногда подтрунивала: говорила, что на самом деле он получил его в драке из-за женщины, просто не хочет признаваться.

Кристиан каждый раз смеялся и отвечал одно и то же: «Если бы я дрался из-за каждой женщины, у меня бы лица не осталось». Сегодня он не сказал этого. Просто вышел к ней на балкон, обнял сзади за талию и прижался щекой к её виску.

— Ты плачешь?

— Нет, — она сморгнула, и слеза предательски побежала по щеке. — Ладно, немного.

Элен никогда не покидала Лион надолго — так, на неделю в Париж, на две в Рим, на три дня в Барселону. Она любила Францию негромкой, но глубокой любовью: любовью к языку, на котором она думала и говорила, к утреннему кофе с круассаном, к тому, как французы спорят о политике за ужином и целуются при встрече. Это было в ней не как патриотизм, а как воздух.

А теперь она уезжала. В страну, где говорят на языке, который она не понимала. Где горы и фьорды вместо платанов и рек. Где зима длится полгода, а солнце не поднимается выше крыш.

— Я боюсь, — сказала она тихо.

— Мы вернёмся, — дыхание Кристиана было тёплым, родным. — Контракт на два года. Может, на три. Накопим денег и вернёмся. Купим дом, с садом и вишнёвым деревом.

— Надеюсь, к тому времени мы уже будем женаты.

Элен сказала это легче, чем хотела. Почти шуткой, почти без упрёка. Но Кристиан услышал то, что пряталось под словами, и руки на её талии чуть напряглись.

— Chérie…

Элен высвободилась из объятий и повернулась к жениху:

— У нас было время. Мэрия в двух кварталах. Мы могли бы расписаться за полчаса, позвать всех в ресторан, и всё.

— Мы же обсуждали это.

— Нет, — она покачала головой. — Ты сказал: «Давай устроим красивую свадьбу в Норвегии». Я сказала: «Давай сначала распишемся здесь». Ты отшутился. И с тех пор мы делали вид, что этого разговора не было.

— Я не отшутился.

— Ты сказал: «Зачем спешить? Ради таких фотографий стоит подождать». Это шутка, Кристиан. А я не хочу шутить. Я уволилась из музея, продала нажитое, еду в чужую страну…

— Так, всё, cesse (Фр. «Прекрати»), — резко прервал Кристиан, — Мы летим в БергенГород в Норвегии, расположен на западе страны, на берегу Северного моря. через три часа. У нас билеты на руках, контракт подписан, квартира оплачена. Всё решено. Я не знаю, чего ты хочешь от меня сейчас. Чтобы я вернул билеты? Отменил контракт и потерял работу?Элен замолчала. Она смотрела на Кристиана, на его сжатые челюсти, на желвак, дрожавший на скуле. Усталость, что копилась полгода, накрыла её целиком, с головой. Она неоднократно поднимала тему росписи, искренне не понимая, почему Кристиан так упирается — в Норвегии замучаешься со справками, одобрениями, им объективно легче узаконить свои отношения здесь. Но уже поздно.

— Нет, — сказала она тихо. — Я не хочу, чтобы ты потерял работу.

Кристиан моргнул. Он был готов к продолжению: к слезам, к упрёкам, к долгому разговору. Спокойствие Элен на секунду выбило его из колеи, но вскоре его плечи расслабились, а взгляд смягчился.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Приедем, обустроимся и назначим дату. Я обещаю.

Элен посмотрела на него. На его виноватую, мальчишескую улыбку, которой она всегда верила.

— Хорошо.

***

В аэропорту Кристиан воевал с багажом у стойки регистрации и что-то громко объяснял девушке про хрупкий груз. Та кивала, не слушая, её глаза уже остекленели от сотен пассажиров, прошедших мимо неё за ночь. Элен сидела в зале ожидания, думая о том, что через несколько часов окажется в другом городе, в другой стране, в другой жизни, где никто её не знает.

Мать Элен, Симона, приехавшая проводить дочь, сидела рядом. Родители Кристиана жили в другом городе, но они и без того привыкли подолгу не видеть сына, так что обошлись без прощаний. А вот Симона Готье не привыкла. Она держалась, не плакала, но вся её фигура, сухая и прямая, напоминала Элен бабушку: та тоже никогда не показывала слёз, даже когда внутри всё рвалось. Пальцы матери нервно, безостановочно теребили ремешок сумки, и этот маленький жест выдавал её с головой.

— Позвони, как только сможешь, — сказала она.

Элен взяла её за руку. Ладонь матери была сухой и тёплой. Такой, какую Элен помнит с детства, когда они переходили дорогу. Но теперь эта ладонь покрылась морщинами и слегка подрагивала от волнения.

— Всё будет хорошо, мам, — Элен улыбнулась, хотя сама пребывала в ужасе.

— Кристиан… хороший, — сказала мама. — Но ты не обязана терпеть то, что тебе не нравится. Слышишь?

— Слышу.

Когда объявили посадку, Элен обняла её, вдыхая родной запах: мелисса, стиральный порошок и что-то родное, домашнее. Кристиан, наконец закончив эпопею с багажом, тоже попрощался с будущей тёщей: