Алетта Снеговая и шепот фонтанов

Территория ветра и забытых вещей

«Крыша была моим королевством, а плетеная корзинка — всем наследством. Я и не подозревала, что самое ценное наследство спрятано в моей крови и смотрит на мир фиалковыми глазами».

Глава 1.

Если бы у меня спросили, что такое счастье, я бы, не задумываясь, ответила: это когда ты сидишь на крыше, прислонившись спиной к шершавой, прогретой за день вентиляционной будке, а ветер, настоящий, не из окна, перебирает твои волосы и забирается под подол платья, щекоча коленки. Внизу, как раскрытая книга, лежит весь мой мир — приют «Луч». Отсюда, с высоты, он не казался таким унылым. Алым пятном выделялись черепичные крыши сараев, извилистой серой лентой убегала главная дорожка, а заросли старого сирени у забора превращались в таинственный, непроходимый лес. Где-то там, за высоким забором с колючкой, гудел чужой, большой город. Но мне хватало и своего королевства. Королевства с четырьмя этажами, треснувшим стеклом на чердаке — моими потайными воротами — и одним-единственным подданным, которого, впрочем, кроме меня, никто не видел.

Сегодняшнее утро пахло пыльцой и обещанием приключений. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву старого клена, поймал меня за нос и настойчиво тянул наверх. Еще вчера, затаив дыхание, я заметила в самой гуще ветвей, прямо у ствола, какое-то движение. Не просто ветка качнулась, а именно движение — острое, живое. Возможно, это было гнездо. А возможно, и нечто большее — например, замаскированный наблюдательный пункт тайных агентов из параллельного мира или даже гнездо маленького, совсем ручного дракончика. Проверить эту гипотезу было делом чести для любой уважающей себя исследовательницы.

Я вцепилась пальцами в шершавую кору, ощущая ее мелкими занозами в подушечках. Нога, обутая в старенький, но еще крепкий ботинок, нащупала надежную опору. Подъем был отлажен до автоматизма. Еще рывок — и вот я уже на своей любимой толстой ветке, что раскачивалась, как корабельная мачта в бурю. И тут я его увидела. Не гнездо. Не дракончика. А простое, но от этого не менее прекрасное, гнездышко из травинок и мха, а в нем — три крошечных, в крапинку, яичка. Они были так беззащитны и совершенны, что у меня перехватило дыхание.

— Снеговая! Опять ты по заборам лазишь, как кошка одичалая! Немедленно слезай!

Голос Марьи Ивановны, словно ледяной душ, окатил меня с ног до головы. Он всегда был таким — не громким, но плотным, густым, как кисель, и наполненным таким безразличным раздражением, что по спине бежали мурашки. Я медленно обернулась, цепляясь за ствол. Внизу, посреди вытоптанной травы, стояла она. Вся — прямая линия, от тугого, как ракушка, пучка волос цвета воронова крыла до носков ее практичных, на низком каблуке туфель. Руки, скрещенные на груди, белый воротничок блузки, плотно прижатый к шее, и взгляд, который не видел во мне Алетту, а видел лишь «проблему», «нарушителя спокойствия», «лишнюю заботу».

— Я сейчас! — крикнула я, заставляя свой голос звучать бодро и невинно. — Я тут гнездо нашла! Смотрите, какое маленькое, пушистое! И яички в нем!

— Мне твои яички до лампочки! — ее голос не повысился, но в нем зазвенела сталь. — Слезай, кому сказала! Платье новое испачкала, дрянная девчонка! И ботинки все в коре!

Я опустила голову, разглядывая свое платье. Да, оно было в рыжих подтёках от коры и зелёных разводах от мха, а на коленке краснела свежая, сочащаяся кровью ссадина. Неприятный комок подкатил к горлу. Это платье — ситцевое, в мелкий голубой цветочек, — выдали только на прошлой неделе. Оно было единственным, которое не жало под мышками и не топорщилось на талии. Теперь, наверное, его отправят в общий чан, а мне выдадут то грубое, коричневое, от которого чешется вся кожа. Вздохнув, я начала неспешный спуск. Последний прыжок — и я, не удержав равновесия, с размаху шлепнулась в мягкую, влажную от утреннего полива грядку с петуньями. Земля была прохладной и влажной, а цветы, хрупкие и бархатистые, прилипли к моим щекам.

Из кармана с легким, словно аплодисменты фей, хрустом посыпались мои утренние находки: голубая стекляшка, отполированная временем до состояния сапфира, несколько голубиных перьев с радужным отливом и самая ценная добыча — блестящая металлическая штуковина, странная, с зубчиками и дырочкой посередине, похожая на шестерёнку от какого-то очень сложного и важного механизма.

— Вот уж точно, ягоза несчастная, — Марья Ивановна с силой, от которой я взвизгнула, выдернула меня из цветов, ее пальцы, твердые и узловатые, как корни, впились мне в плечо. — Ни одного дня без приключений. И что с тобой делать? Руки-крюки, голова — ветер. Никакого чувства самосохранения! Упадешь когда-нибудь и шею свернешь, тогда я и отвечай. Иди, помойся. И ссадину зеленкой помажь. Скоро ужин.

Она не смотрела мне в глаза. Она редко смотрела в глаза детям — только поверх голов, будто вела вечный, утомительный счет: все на месте, все живы, тишина и благообразие. Я знала, что она не злая. Нянечка Таня, добрая, уставшая женщина с руками в трещинах от щелока, как-то проговорилась, притирая мне синяк, что у Марьи Ивановны двое своих детей-школьников и муж, который после завода валится с ног, а денег все равно не хватает. Ее строгость была броней. Броней женщины, которая до смерти боится, что на ее смене кто-то сломает руку, упав с дерева, или подавится за обедом, или, не дай бог, сбежит. ЧП в приюте — это не только крики и слезы, это комиссии, протоколы, выговоры, лишение премии, а для нее, возможно, и угроза потерять работу — ту самую, что кормит ее собственных детей. Ее забота была корыстной, как сама жизнь: тихо, ровно, без происшествий. А я была ходячим, вечно царапанным и перепачканным происшествием.

Я не стала расстраиваться. Секрет выживания в «Луче» был прост: нельзя позволять ударам задерживаться в сердце дольше, чем на пять минут. Я отряхнулась, смахнула с ресниц налипший лепесток и побежала к корпусу, на ходу подбирая выпавшие сокровища. В голове уже стучал новый, захватывающий план: вечером, на крыше, при свете луны я обязательно изучю железку. Может, это деталь от космического корабля пришельцев, выпавшая при посадке? Или ключ от потайной двери, ведущей в Нарнию? А может, это и есть сама дверь, только нужно найти, куда ее вставить?