Алетта Снеговая и шепот фонтанов

Нестираемая

«— Память стерта, — сказал он с уверенностью профессионала. — А когда вы будете стирать? — спросила я. И в его глазах я впервые увидела не Стража Закона, а человека, столкнувшегося с невозможным».

Глава 3.

Неделя, прошедшая после визита инспектора Крагена, тянулась мучительно медленно. Каждый день я просыпалась с одним и тем же вопросом: «Придет ли он сегодня?» Я ловила себя на том, что замираю при звуке любой подъехавшей к воротам машины, а скрип двери в нашем корпусе заставлял мое сердце бешено колотиться. Но ничего не происходило.

Жизнь в приюте текла по своему заведенному руслу: подъем под резкий звонок будильника, умывание в ледяной воде, завтрак манной кашей с комками. На уроках я не могла сосредоточиться, за что получила выговор от учительницы и насмешки Витьки, который тут же окрестил меня «Снеговой-растяпой». Даже побег на крышу, мое главное убежище, теперь не приносил покоя. Вместо мирных мечтаний я только и делала, что вглядывалась в темноту переулка, ожидая снова увидеть тот странный, светящийся туман и могучую фигуру кентавра.

Петька, чувствуя мое состояние, пытался меня подбодрить.
— Ну, Фиалка, может, оно и к лучшему? — его голос прозвучал как-то неуверенно, пока я в сотый раз перебирала в кармане свою загадочную железку. — Может, он просто проверяющий и больше не появится? Забудь про эту ночь. Спим себе спокойно.

— Забыть? — я с горькой усмешкой покачала головой. — Петь, я не могу. Это было... настоящее. Настоящее как этот ветер. И он знает, что я видела. Я же видела, как он на меня посмотрел. Он не поверил мне.

— А может, поверил? — попытался возразить призрак. — Прошла же неделя. Никто за тобой не пришел.

Но я-то чувствовала — это затишье перед бурей. Ожидание становилось невыносимым. Я почти смирилась с мыслью, что дверь в тот иной мир захлопнулась перед моим носом, оставив мне лишь горький привкус несбыточной мечты.

И вот, в одно ничем не примечательное утро, буря грянула.

Мы завтракали в столовой. Воздух, как всегда, был густым от запаха подгоревшего молока и влажных тряпок. Я ковыряла ложкой в тарелке, размышляя, как бы спрятать эту безвкусную массу, когда дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Марья Ивановна. Но это была не та Марья Ивановна, что обычно будила нас своим стальным голосом. Ее лицо было бледным, а пальцы нервно теребили край фартука. Рядом с ней, заполняя собой весь дверной проем, стоял Он. Инспектор Краген. В том же строгом пальто, с тем же непроницаемым, высеченным из гранита лицом.

Тишина в столовой наступила мгновенно. Даже Витька замер с ложкой, нацеленной в открытый рот.

— Дети, — голос Марьи Ивановны прозвучал неестественно высоко и сдавленно, — это... гражданин Краген. Он представляет... благотворительный фонд. По работе с... одаренными детьми.

Последние слова она выговорила с трудом, словно ждала, что из-под пола сейчас явятся черти и утащат ее за такую ложь. Ложка, которую я держала, с оглушительным лязгом упала на стол. Все взгляды, включая тяжелый, как свинец, взгляд инспектора, устремились на меня. Я почувствовала, как по щекам разливается густой румянец, и уткнулась в свою тарелку, желая провалиться сквозь землю.

— Прошу прощения, — пробормотала я, голос мой прозвучал сипло и несмело.

Краген не удостоил вниманием общий испуг. Он медленно, с мерной поступью, прошел между столами. Его взгляд скользнул по перекошенному от страха лицу Юльки, задержался на Витьке, который внезапно обнаружил невероятный интерес к своему маникюру, и наконец остановился на мне. Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холодный, чистый запах, похожий на запах морозного воздуха и старой кожи.

— Алетта Снеговая? — спросил он тихо. Его голос был ровным, без единой эмоциональной нотки.

Я лишь кивнула, сжавшись в комок.

— Мне бы хотелось поговорить с тобой наедине, — сказал он, обращаясь уже ко мне, но глядя на Марью Ивановну. Та беспомощно кивнула, словно ее голова была на пружине.

— Конечно, конечно... Алетта, иди с... гражданином Крагеном. И... будь умницей.

Мое сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь зал. Это оно. Меня все-таки забирают. Забирают за то, что я видела. Я встала, чувствуя, как ноги стали ватными, и поплелась за ним из столовой, под оглушительную тишину и десятки пар глаз, впившихся мне в спину. В глазах нянечки Тани я увидела слезы. Витька смотрел на меня с глупым восхищением — «Снеговую-то забирают!».

Мы снова оказались в кабинете Марьи Ивановны. Краген закрыл дверь с тихим, но окончательным щелчком. Он жестом указал мне на тот самый стул для провинившихся, на котором я сидела в прошлый раз. Сам он остался стоять, прислонившись к краю стола, его могучая фигура казалась еще больше в этой тесной комнате.

Он не сразу начал говорить. Он изучал меня. Его пронзительные серые глаза скользили по моему лицу, по моим рукам, сжатым в белых костяшках, по моей старой, поношенной кофте, которую я так ненавидела.

— Алетта, — наконец заговорил он, и его голос потерял официальные нотки, став каким-то... усталым. — Ты не бойся. Я не причиню тебе зла. Напротив.

Я молчала, боясь, что любой звук сорвется с губ истерическим криком.

— Я знаю, что ты была на крыше той ночью, — сказал он прямо, без предисловий. Ложь была бесполезной. — Я видел тебя. И ты видела меня. И... то существо.

Я сглотнула комок, вставший в горле, и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— То, что ты видела, — его голос стал тверже, — является тайной, охраняемой Законами, которые не писались людьми. Они древнее и строже любых человеческих. Ты понимаешь?

Я снова кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— По этим Законам, — продолжал он, и каждое его слово падало, как камень, — свидетель, не принадлежащий к нашему миру, должен быть подвергнут процедуре стирания памяти. Немедленному и безоговорочному.

Ледяная волна страха накатила на меня. Я наконец подняла на него глаза, и он, должно быть, увидел в них животный ужас, потому что слегка покачал головой.