Алетта Снеговая и шепот фонтанов

Бунт Фонтанов

Глава 7.

«— Есть два вида страха: страх перед неизвестностью и страх перед знанием. Сегодня вы испытаете оба. Но только один из них сломает вам хребет».
Из поучений мага Энигмы

---

Церемония началась. Воздух в Зале Предназначения сгустился, наполнившись не просто гулом, а плотным, почти осязаемым гудением магии, исходящим от самих камней. Сотни затаённых дыханий сливались в единый звук ожидания. Декан Омен, женщина, чьё лицо казалось высеченным из бледного мрамора, а глаза видели сквозь время, вынесла древний свиток, светящийся изнутри. Её голос, монотонный и безличный, разрезал тишину, и каждое имя, срываясь с её губ, вспыхивало в воздухе руническим знаком, прежде чем исчезнуть.

Один за другим, первокурсники покидали наш строй, их шаги эхом отдавались под исполинскими сводами. Они направлялись к круглой площадке в конце зала, где покоились чаши шести Фонтанов — не просто источников воды, а живых сердец магии Академии.

Я впитывала каждую деталь. Фонтан Флоры был гигантским цветком лотоса, высеченным из изумрудного мрамора, и его воды благоухали ароматом миллиона цветущих садов. В них плавали не лепестки, а сгустки чистой жизни, переливающиеся всеми оттенками зелёного. Фонтан Примы клокотал и ревел в грубой чаше, словно кратер вулкана; над ним танцевали стихии — языки пламени складывались в лики саламандр, водяные смерчи обнимались с воздушными вихрями, а крошечные молнии высекали искры из камня. Фонтан Омена был идеальной сферой из чёрного обсидиана, и в его бездонной глубине медленно плыли галактики и рождались новые судьбы. Фонтан Алхимии, сложная реторта из золота и хрусталя, переливался всеми цветами радуги, и от него пахло философским камнем, серой и вечной пылью библиотек. Фонтан Арканы — парившая в воздухе геометрическая фигура из чистого серебра, чьи грани постоянно двигались, складываясь в новые артефакты, которые на мгновение материализовались, звеня, и рассыпались снова. И наконец, Фонтан Энигмы. Простое углубление в полу, заполненное непроглядной, бархатной тьмой. Тишина, исходящая от него, была громче любого рёва. Лишь изредка из глубины вырывались всполохи синеватого, почти чёрного света, и казалось, будто кто-то смотрит на тебя из самой преисподней небытия.

Подойдя к центру круга, ученик замирал. И тогда один из Фонтанов отвечал. Это было не просто свечение. Это было таинство.

Когда вызывали того самого рыжеволосого мальчика, он, дрожа, встал на место. И почти сразу же Фонтан Алхимии взорвался фейерверком ослепительного золотого сияния. Столб искрящегося пара, пахнущего серой, мятой и озоном, вырвался наверх, а внутри него закружились призрачные образы — тигли, реторты, формулы, пылающие на невидимом пергаменте. Мальчик ахнул, и его лицо озарилось не просто радостью, а узнаванием. Декан-гном, Бормин, хрипло рассмеялся, и его смех прозвучал как лязг цепи, и указал толстой, испачканной в каких-то снадобьях рукой на скамьи Алхимии.

Аристократка с живыми звёздами в волосах вышла вперёд. Её ауфера холодного превосходства была почти физической. Едва её нога коснулась камня, Фонтан Арканы взревел симфонией хрустальных звонов. В воздухе над ним сложился и завис на несколько секунд сложнейший механизм из света и тени — нечто среднее между часами, музыкальным инструментом и оружием, чьё назначение было непостижимо. Эльфийка-декан, Келебриэль, кивнула с едва заметным, но одобрительным изгибом губ.

Я смотрела, заворожённая, сжимая в кармане свою шестерёнку так, что металл впивался в ладонь. Это был красивый, отлаженный ритуал. Каждое распределение выглядело как единственно возможное. Сильный парень, от которого пахло дымом и железом, вызвал яростный рёв Фонтана Примы. Застенчивая девочка, что в Саду разговаривала с розами, заставила Фонтан Флоры расцвести таким буйством светящейся флоры, что по залу на секунду разнёсся пьянящий аромат.

— Алетта Снеговая.

Моё имя не вспыхнуло руной. Оно упало в тишину, как тяжёлый камень в воду, и пошла одна-единственная, расходящаяся кругами волна абсолютной тишины. Потом её разорвал сдержанный, шипящий шёпот, ползущий из самых тёмных углов зала. «Снеговая... Глаза... Подкидыш...»

Сердце не просто ушло в пятки — оно, казалось, вырвалось из груди и покатилось по мрамору. Ноги стали чужими, деревянными. Я чувствовала на себе тысячи взглядов — не просто любопытных, а испытующих, сканирующих, как будто я была редким и потенциально опасным экспонатом. Директор, стоявший на возвышении, медленно скрестил руки, и его двухцветные глаза — золотой и серебряный — сузились, впиваясь в меня. В тени у колонны Краген замер, его мощная фигура была готова к броску.

Я заставила себя сделать шаг. Потом другой. Казалось, я иду по краю пропости. Гул магии в зале сменился настороженным, зловещим гулом. Я дошла до центрального круга. Камень под ногами был ледяным.

«Просто будь собой», — пронеслось в голове. Но что, если «я» — это и есть проблема?

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от давящих взглядов, стать пустотой.

Сначала — ничего. Тишина давила на барабанные перепонки. Кто-то с трибун сдержанно, нервно кашлянул.

И тогда это началось.

Не сразу. Сначала до меня донёсся едва уловимый, сладкий аромат цветущего миндаля. Я открыла глаза. Фонтан Флоры слабо пульсировал тёплым, зелёным светом. Один из сгустков жизни в его водах дрогнул, потянулся к краю чаши, и из него проклюнулся крошечный, светящийся росток. Внутри меня что-то отозвалось — тёплое, сонное чувство, воспоминание о прогретой солнцем коре клёна, о шепоте листьев, о том, как няня Таня гладила меня по голове. Лиана, декан Флоры, сделала шаг вперёд, её лицо выражало сосредоточенное внимание, а в глазах вспыхнула искорка надежды.

Но в тот же миг, будто это тёплое чувство было оскорблением, Фонтан Энигмы ответил. Не светом. Беззвучным вздохом пустоты. Бархатная тьма в его чаше заволновалась, и из неё, бесшумно и стремительно, вырвалась жидкая тень, холодная синеватая полоса, которая потянулась ко мне, жаждущая и требовательная. И внутри меня что-то проснулось в ответ — острый, колкий холод, воспоминание о леденящем взгляде Страхожора, о безжалостной логике Крагена, о том, как мир звенел и плыл перед взрывом банки, о чистой, неконтролируемой ярости, что выжигала всё внутри.