Алетта Снеговая и шепот фонтанов

Ледяные цветы и чернила прошлого

Глава 29.

Следующее утро началось с тихого чуда. Я проснулась от ощущения чего-то теплого и мохнатого, устроившегося комочком у меня на груди. Открыв глаза, я увидела две сияющие изумрудные звездочки, пристально на меня смотрящие.

— Нокси!

Мой фамильяр, крошечный крылатый котенок с шелковистой черной шерстью, радостно урчал, встал на лапки и принялся нежно тыкаться мокрым носом мне в щеку, а затем вылизывать подбородок. Его маленькие крылышки вздрагивали от счастья. Я расхохоталась, обнимая его. Его появление здесь, в этих мрачных покоях, было лучшим доказательством того, что я не одна. Этот комочек тьмы с горящим сердцем был моим самым верным стражем и живым напоминанием о неожиданной заботе деда — именно Малкор нашел для меня этого фамильяра, признав во мне наследницу.

Спустившись к завтраку с Нокси, удобно устроившимся у меня на плече, я с замиранием сердца ждала реакции деда. Он сидел на своем месте во главе стола, невозмутимый, как исполинская гора. Его пронзительный взгляд скользнул по фамильяру, затем остановился на мне.

— Я вижу, твой страж чувствует себя хорошо, — произнес он, и в его ровном, лишенном эмоций голосе я не услышала ни удивления, ни неодобрения. — Сильный дух для столь юной волшебницы. Он хорошо тебе служит.

— Он мне не служит, — поправила я я, с гордостью поглаживая Нокси за ухом. — Он мой друг.
— Тем более. Значит, он разглядел в тебе нечто стоящее, — заключил дед, отпив из хрустального бокала. — Башня произвела на тебя впечатление?

Вопрос прозвучал так же спокойно, как если бы он спрашивал о виде из окна. Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Да, — честно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И мне искренне жаль, что я вошла туда без вашего разрешения.
— Любопытство – не порок, если оно подкреплено смелостью, — отчеканил он, отламывая кусок хлеба. — Но смелость без осторожности – прямой путь к гибели. В следующий раз, если почувствуешь зов или потребность что-то узнать, просто скажи мне. Некоторые двери в этом мире лучше открывать вместе. Особенно в этом доме.

От этих слов стало на удивление легко, словно с плеч свалилась тяжелая ноша. Он не просто прощал дерзкую вылазку. Он принимал мое любопытство и жажду знаний как нечто само собой разумеющееся, как часть моей природы, унаследованную от этого рода.

После завтрака он велел мне одеться потеплее и повел в сад. Назвать это место садом можно было лишь с большой натяжкой. Это был лабиринт из живой изгороди, поблекшей и покрытой причудливыми узорами инея, с ледяными фонтанами, застывшими в вечном танце, и скульптурами из голых, прихотливо изогнутых деревьев, скрюченных морозными ветрами. Воздух был холодным и колючим, но по-своему чистым и свежим, наполняющим легкие словно игривым шампанским.

— Наши предки считали, что истинная магия лучше всего чувствуется на грани стихий, — голос деда разносился в хрустальной тишине, пока мы шли по заснеженным дорожкам. — Огонь в камине – это уют. Лед под ногами – это вызов. Он закаляет дух. Покажи мне, чему тебя научили на Флоре. Мне важна не грубая сила, а чувство, стоящее за ней.

Я сглотнула, ощущая на себе тяжесть его взгляда. В памяти всплыло одно из первых упражнений, которому научила меня Лира. Я присела на корточки, сняла перчатку и обнаженными пальцами коснулась спящего под снежным одеялом стебля. Я не приказывала и не концентрировалась на силе, стремясь выжать из растения все соки. Вместо этого я закрыла глаза и представила себе тепло. Тихий, ласковый зов весны. Я просила его, умоляла проснуться всего на мгновение, чтобы порадовать нас своим светом.

Сначала ничего не происходило. Потом под моими пальцами снег слегка подтаял, от стебля побежала тонкая, едва заметная трещинка, и из нее медленно, нерешительно, словно боявшись обжечься холодом, выползла ярко-зеленая плеть. Она извивалась, нащупывая воздух, и на ее конце набухла и распустилась крошечная почка. А из почки возник хрупкий, совершенно прозрачный, словно выточенный из хрусталя, цветок. Он сиял в утреннем солнце, переливаясь всеми цветами радуги, вбирая в себя свет и преломляя его в своем ледяном сердце.

Я с восторгом смотрела на свое творение, чувствуя легкую дрожь истощения, смешанную с гордостью. Дед наблюдал молча, его лицо оставалось непроницаемой маской.

— Интересно, — наконец произнес он, и в его голосе послышались нотки холодного любопытства. — Ты не заставляешь жизнь силой пробиваться через холод. Ты просишь сам холод породить новую, хрупкую жизнь. Это... нестандартный подход. И довольно дерзкий. — Он сделал шаг вперед и, не прикасаясь к растению, просто сузил взгляд. Ледяной цветок дрогнул, покрылся сетью трещин и с тихим хрустальным звоном превратился в легкое облачко искрящегося инея, которое тут же рассеялось на ветру. — Но красота, не подкрепленная силой и волей, хрупка. Ее можно разрушить одним лишь взглядом. Твой отец тоже любил красивые, но бесполезные жесты. — Он помолчал, и его взгляд стал тяжелее. — А теперь покажи мне свою Энигму. Не ту, что для экзаменов и показухи. Ту, что прячется в глубине. Ту, что боится сама себя.

Меня передернуло от этих слов. Я инстинктивно отпрянула, не желая обнажать перед ним эту часть себя — темную, хаотичную, ту, что рвалась наружу в моменты гнева, страха или отчаяния, всепоглощающую и неконтролируемую.

— Я... я не могу ее контролировать, — прошептала я, опуская голову, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда.
— Я и не прошу контроля, Элион. Я прошу честности, — его голос прозвучал неумолимо. — Позволь ей увидеть свет.

Я закрыла глаза, отбросив все уроки Корвена о сдержанности, форме и изяществе. Я перестала бороться. Я просто позволила ей вырваться. Тень у моих ног зашевелилась, закипела и пошла глубокими, зияющими трещинами. Из них вырвались черные, бесформенные щупальца, больше похожие на когти или сгустки первобытной тьмы. Они впились в девственный снег с тихим, угрожающим шипением, оставляя после себя черные, обугленные полосы. От них веяло леденящим душу холодом, бездонной пустотой и ненасытным голодом. Мне стало до ужаса страшно от этой части себя, от ее разрушительной мощи.