Алетта Снеговая и шепот фонтанов

Прах и пергамент

Глава 34

Эпиграф:
«Утро после битвы всегда пахнет ложью. Пахнет лекарством, которым маскируют раны, и сладковатым запахом сгоревшей магии, которую спешат замести под ковёр официальных отчётов».
Из дневника Алхимика, имя зачёркнуто

Солнце, поднявшееся над зубцами Энигмарии, было холодным и безжалостным. Оно заливало светом разбитые витражи библиотеки, превращая осколки в безобидные, сверкающие конфетти, и стыдливо прятало в глубокие тени следы когтей на камнях и тёмные пятна, которые службы до рассвета тщетно пытались оттереть. Академия проснулась как ни в чём не бывало. И в этой обыденности таилась самая большая ложь.

Я не спала. Даже вернувшись в свою келью после того леденящего душу разговора в кабинете Артания, я лишь сидела на кровати, уставившись в темноту, и чувствовала, как по нервам, словно по струнам расстроенной лютни, бегает непрекращающаяся дрожь. «Вы сделали то, что не смогла бы сделать ни одна команда опытных магов». Его слова, сказанные с отеческой теплотой, теперь звучали в ушах леденящей насмешкой. Он восхищался нами? Или оценивал качество «сырья», проявившего неожиданную гибкость?

Утром нас, как и предсказывал Директор, собрали в Зале Малого Совета. Комната была маленькой, душной, с портретами бывших завхозов на стенах, смотревших на нас с немым укором. Вместо Артания пришли двое из его администрации: сухая, как осенний лист, Магистр по дисциплине Веретенная и вечно потный клерк из канцелярии с целой горой свитков.

Веретенная, не глядя на нас, зачитала постановление. Нарушение комендантского часа. Несанкционированное проникновение в охраняемые зоны. Применение боевой магии на территории Академии без надзора. Список был длинным, как погребальный саван. Наказание: официальный выговор, занесённый в личное дело («это может повлиять на ваше будущее трудоустройство», — с мрачным удовольствием отметила она). И обязательные еженедельные занятия по «Магической этике и истории противодействия тёмным искусствам» под руководством самого Магистра Громовержца.

— Воспитательная мера, — скрипуче пояснила Веретенная, наконец подняв на нас свои глаза-буравчики. — Чтобы впредь ваш… энтузиазм был направлен в русло, соответствующее правилам и духу Энигмарии.

Брендан, стоявший рядом, подавил тихий, истерический смешок. «Дух Энигмарии». Если б они знали, какой «дух» нашептывал Элинор сладкие речи о величии.

Элинор в зале не было. Словно её и не существовало. «Отправлена в магический санаторий на реабилитацию», — сухо ответил клерк на робкий вопрос Лиры. Мне стало по-настоящему страшно. Куда именно? Кто будет её «реабилитировать»? Не те же ли люди, что превратили её в «Проводника»?

После формальностей нас отпустили. Мы вышли на улицу, и утренний свет, яркий и резкий, заставил зажмуриться. Вокруг кипела жизнь: студенты спешили на лекции, смеялись, спорили, размахивая свитками. Кто-то даже окликнул Брендана, спросив, почему он такой помятый. Мир жил своей жизнью, абсолютно слепой к ночному кошмару и к трещине, которая только что прошла по самой его основе.

— Я чувствую себя грязным, — тихо сказала Элис, закутываясь в свой плащ глубже, хотя солнце пригревало. — Как будто мы были на похоронах, а вокруг все танцуют на свадьбе.

— Похороны ещё будут, — мрачно отозвался Рауль. — Если мы не разберёмся, чьи именно. Мои, твои, чьи угодно. Эти занятия по «этике» у Громовержца… это не наказание. Это помещение в клетку для наблюдения. Он будет присматривать за нами. Отмечать, кто как реагирует, кто задаёт вопросы.

— Значит, нужно вести себя идеально, — прошептала я. Мои собственные слова звучали чужими. — Прилежные, запуганные, послушные ученики, которые вынесли урок. А всё остальное… делать в тени.

Мы молча договорились встретиться вечером, после ужина, в самом безопасном месте, какое только могли придумать, — в старой оранжерее, где Лира ухаживала за капризными лунными орхидеями. Место было открытое, но редко посещаемое, а шум воды в фонтане и шелест листьев заглушали разговоры.

День тянулся мучительно долго. На лекции по Основам Теургии я ловила на себе взгляды. Любопытные, сочувствующие, осуждающие. Новости, как всегда, исказились до неузнаваемости: ходили слухи о пьяной драке, о неудачном ритуале вызова элементаля, о романтической ссоре, переросшей в магическую дуэль. Никто не говорил об Алтаре. Никто не говорил об истинной угрозе. Директор, должно быть, поработал над умами, запустив удобную, безобидную версию.

Единственным, кто отреагировал иначе, был Мастер Корвен. На его занятии по Защите он, проходя между рядами, на секунду остановился возле моей парты. Его фиолетовые глаза, холодные и пронзительные, встретились с моими.
— Неожиданное применение принципа диалектического равновесия, мисс Ночная Предел, — произнёс он так тихо, что услышала только я. — Рискованно. Глупо. И демонстрирует определённую… гибкость мышления, которой не хватает многим вашим сверстникам. — Он сделал паузу, и его взгляд стал ещё острее. — Гибкость — ценное качество. Но помните: слишком гибкий стебель ломается первым, если не знает, вокруг чего он вьётся.
Он двинулся дальше, не ожидая ответа. Это не было поддержкой. Это был… знак? Предупреждение? Констатация факта? Я не знала. Но он что-то понял. Больше, чем другие.

Вечером, в сырой, наполненной запахом влажной земли и экзотических цветов оранжерее, мы наконец смогли выдохнуть. Лира зажгла несколько бледно-голубых шаров света, которые зависли среди лиан. Мы сидели на низкой каменной скамье у фонтана.
— Итак, официально мы — наказанные дети, — начал Брендан, сокрушённо вздыхая. — Неофициально… мы в центре чьего-то безумного эксперимента. И наш главный подозреваемый — человек, который имеет власть вышвырнуть нас отсюда одним щелчком пальцев или, что ещё хуже, оставить и продолжать наблюдать. Что мы делаем? Бежим? Подаём жалобу в Конклав? Тому самому ледяному дуэту, который вчера смотрел на нас, как на насекомых?

— Бежать — значит признать вину и подписать себе приговор, — сказал Рауль. — Конклав… они часть системы. Артаний не стал бы действовать так открыто, если бы не был уверен в своей защите или в их… нежелании копать глубже. Нет. Мы остаёмся. Но мы ищем не нынешнего Охотника. Мы ищем первого.