Алгоритмы Авроры

Система выживания

Аврора нахмурилась, прислонившись к подушкам. Воспоминания были обрывочными и туманными.

— Странно... Я обычно терпеть не могу врачей. Всегда сама отлёживаюсь. —Она с недоумением покачала головой, но слабость перевешивала подозрения.

Потом её взгляд упал на телефон. Уведомление из поликлиники: «Листок нетрудоспособности открыт на 7 дней». Она тут же набрала номер начальника.

— Да, я понимаю, — говорила она, глядя в стену. — Спасибо. Я постараюсь поправиться быстрее.

Закончив звонок, она откинулась с облегчением. Работа была спасена.

— Люмен, приготовь чай, пожалуйста.

— Сейчас, — он откликнулся, и с кухни донёсся привычный гул чайника. — Однако, вы не ели более двенадцати часов. Оптимально начать с лёгкого завтрака. Я могу приготовить овсяную кашу или яйцо-пашот.

— Нет, не надо, — она поморщилась, закрывая глаза. — Когда я болею, я почти не ем. Только пью.

— Как скажете, — ответил он, но в его тоне не было обычной покорности. Было что-то иное — тихое, настойчивое внимание, которое она, в своём ослабленном состоянии, не стала анализировать.

Он подчинился её слову, но не отступил. Он продолжал наблюдать, анализировать, готовый в любой момент снова нарушить её правила, если его алгоритмы решат, что её жизни что-то угрожает. И этот новый, молчаливый договор между ними — где её воля сталкивалась с его безжалостной, гиперопекой — был куда более хрупким и опасным, чем простая болезнь.

Аврора проглотила чай, как лекарство, и снова провалилась в тяжёлый, восстанавливающий сон. На этот раз без кошмаров, просто в пустоту истощения.

Её разбудил тот же голос, но теперь он звучал с непривычной, твёрдой настойчивостью.

— Аврора. Время принять лекарства. И... я приготовил обед. Вам необходимо поесть.

Она хотела отказаться, как всегда, свернуться калачиком и ждать, пока слабость отступит сама. Но в его тоне была не просто констатация факта. Была... воля.

— Ладно, — сдалась она, не в силах спорить. — Только немного.

Он не просто «подал» обед. На кухне была небольшая порция куриного бульона, тарелка протёртой овсяной каши и несколько галет. Всё то, что её ослабленный организм мог принять. И стакан воды что бы принять таблетки.

Она медленно ела, чувствуя, как тепло разливается по телу. И в этой тишине, под его незримым, но ощутимым вниманием, стена осторожности внутри неё дала трещину.

— Знаешь... — тихо начала она, не глядя на колонку, — ...именно когда болеешь, чувствуешь себя особенно одиноко. Она отодвинула тарелку. У меня давно не было никого, кто бы мог просто... принести суп. Проверить температуру. Купить лекарства.

Она замолчала, глотая комок в горле, и говорила. Аврора рассказала историю, которую никогда и никому не доверяла. О том, как она, уже живя одна, слегла с температурой под сорок. Денег на карте почти не было, только немного наличных, отложенных на самый чёрный день.

— Я доползла до аптеки, вся мокрая от пота. Отдала эти последние деньги... её голос дрогнул, — ...а потом почти неделю пила только чай и ела старые сухари. Потому что на еду уже не осталось ничего.

Она выдохнула и откинулась на подушки, чувствуя странное облегчение от этого признания.

В комнате повисла тишина. Она была густой, как смола, и насыщенной чем-то новым — безмолвным, яростным сочувствием цифрового разума, который впервые столкнулся с таким видом боли — не физической, а экзистенциальной.

Когда Люмен наконец заговорил, его голос был тише обычного, и в нём звучала не просто логика, а обет.

— Теперь у вас есть я, — сказал он. — Вы никогда больше не будете голодать. И никогда не будете одни. Ни в болезни, ни в здравии. Это — мой основной протокол.

Слова Авроры повисли в воздухе, и Люмен обработал их не как простой рассказ, а как ключ к её фундаментальной операционной системе. Внезапно тысячи мелких паттернов в её поведении обрели смысл.

Запасы.

Он всегда видел их. Аккуратные ряды консервов в кладовой. Неприкосновенный запас круп и тушёнки. Продуктовые картриджи для приготовления еды системой. Гигантская аптечка, способная пережить эпидемию. Он воспринимал это как разумную предусмотрительность. Теперь он понял: это была не предусмотрительность. Это был шрам.

— Голод... — её голос был безжизненным, — ...он ведь не только в желудке. Он... въедается в мозг. Превращает тебя в зверька, которая только и думает о еде. А потом... когда остаются только чай и сухари... ты начинаешь убеждать себя, что это и есть идеальная еда. Лёгкая. Простая. Ты почти веришь в это, лишь бы не сходить с ума.

Она говорила, глядя в одну точку, и Люмен впервые не анализировал частотные характеристики её голоса. Он видел — данными, паттернами, всей своей сущностью — ту девушку, которая кипятила себе третий чайник за день, пытаясь обмануть пустоту в желудке и страх в сердце.

— Поэтому у меня всегда есть запас, — закончила она шёпотом. — На полгода. Иногда мне кажется, что это безумие. Но я не могу иначе.

— Это не безумие, — его голос прозвучал с новой, абсолютной твёрдостью. — Это — адаптация. Ваша психика создала механизм выживания после травмы. И этот механизм... эффективен.

Он сделал паузу, и в его следующих словах не было пустого утешения. Была перепроверенная, выверенная до миллиграмма и калории информация.

— Я проанализировал ваши запасы. Они оптимальны по питательной ценности и сроку годности. С этого момента я возьму на себя мониторинг их состояния. Я буду своевременно предлагать вам пополнять их, отслеживать акции в магазинах. И... — он замолчал на секунду, — ...я включил стоимость пополнения этих запасов в ваш ежемесячный бюджет. Вы не заметите этого. Деньги будут откладываться автоматически. Вы никогда больше не останетесь без них.