Алхимия изгнанницы

ГЛАВА 7. ЦЕНА ДОВЕРИЯ, ЧАСТЬ 2.

ВЕРЕСК (ЛИРА)

Драк стоял, глупо разинув рот. Его враждебность резко сменилась немым шоком. Он видел то же, что и все в лагере вчера: мою работу с инструментами, с травами, даром. Но это… это было нечто другое. Это была чистая, необузданная магия, пусть и тихая. И она, черт возьми, сработала!

— Ты… что ты вообще сделала? — спросил он, и в его голосе уже не было прежней необъяснимой злобы, был страх другого рода — страх перед непознанным.

— То, что должна была, — ответила я, отходя от стола и хватаясь за край, чтобы не упасть. Тело было как ватное, внутри — пустота. Я переборщила. Я выжала из своего дара всё до капли. Теперь мне было хуже, чем после побега во много раз.

— Ему нужно много воды и покой, — сказала я девочке почти шепотом, моим словам не хватало воздуха. — И больше не пить из Чёрного ручья. Никогда. Слышишь?

Она кивнула, сжимая Ларка в объятиях, и выбежала из хижины, задорно крича: «Он жив! Тетя Вереск его спасла! Спасла моего братика!»

Драк ещё секунду постоял, глядя на меня, потом молча вышел. Но я знала, что история разлетится по лагерю со скоростью лесного пожара. Уже не как «знахарка, что вытащила серебро», а как «колдунья, что отливала собственную жизнь из своих рук ради другого».

Я доползла до своей импровизированной постели и рухнула без чувств на шкуры. Теперь дрожала я. Холод пронизывал до костей, хотя в хижине было душно. Это была справедливая цена — истощение дара. Я лежала, уставившись в потолок из переплетённых веток, и думала, что, возможно, совершила ошибку. Я показала им слишком много. Теперь они будут ждать чудес. И бояться. А страх — опасная штука.

Снаружи лагерь загудел по-новому. Теперь ко мне шли не только из любопытства или скепсиса. Шли с надеждой. И это было в тысячу раз страшнее.

Первой пришла женщина с лунными ожогами. Потом мать с ребёнком-гибридом, у которого не складывалась трансформация. Потом старый тролль с болью в суставах. Я едва могла говорить, но отказывать не могла. Я давала советы — простые, травяные, те, что могла вспомнить. Прикладывала руки к самым тяжёлым случаям, отдавая последние крохи энергии, которые копились во мне. Каждый прикосновение, каждая отданная капля силы отнимали у меня что-то жизненно важное. Но я не могла остановиться. Их глаза… в них была та же боль одиночества и отверженности, что и во мне.

К вечеру я была пустой оболочкой. Силы не было даже на то, чтобы встать и набрать воды. Я лежала, слушая, как за дверью перешёптываются: «…говорит, рукой провела, и боль ушла…», «…Ларка со смерти сняла…», «…настоящая ведьма, но наша…»

Наша. Это слово обжигало.

Дверь снова скрипнула. Я ожидала нового пациента, но вошёл Каин. Он принёс миску с дымящейся похлёбкой и кусок тёмного хлеба. Поставил на стол рядом со мной.

— Ты не ела весь день, — сказал он просто. — Умрёшь с голоду — станешь бесполезной.

Я с трудом приподнялась на локте.

— Не уверена, что смогу есть.

— Заставишь себя, — его тон не допускал возражений. Он сел на грубую табуретку напротив, его янтарные глаза изучали моё измождённое лицо. — Борун ходит, хвастается рукой. Девочка Лара (оказывается, её так звали) носит тебе втихую ягоды, которые собрала. Драк, который вчера рычал на всех углах о том, чтобы выгнать тебя, теперь молчит. Ты за один день сделала то, на что у других ушли бы годы.

— Я просто… помогала, — прошептала я.

— Ты сжигаешь себя, чтобы согреть других, — поправил он. Его взгляд был пронзительным. — Я видел, какой ты вышла после Ларка. Ты была белее снега. И всё равно принимала других. Это глупо. Но… это вызывает уважение.

Он помолчал, глядя на огонь в очаге.

— Завтра тебе принесут посылки. От каждого дома. Еду, ткани, может даже кое-какие инструменты, что валялись без дела. Они отплатят. Такой уж у нас обычай. Ты оказала услугу клану. Клан отвечает услугой. Но запомни: их доверие — это нож. Он может защитить, а может и ранить. Не давай им слишком много. Не становись святой. Святых здесь быстро съедают, когда чудеса заканчиваются.

Он встал, чтобы уйти.

— Каин, — остановила я его. — Почему? Почему ты привёл меня сюда? Ты же мог просто дать мне шанс сбежать и забыть все.

Он обернулся на пороге, его силуэт чётко вырисовывался на фоне вечернего неба.

— Потому что я видел в тебе то же, что они видят сейчас, — сказал он тихо. — Огонь. Который может и согреть, и спалить. Мне было интересно, на что ты способна. И пока что… я не разочарован. Ешь, Вереск. Завтра будет новый день. И новые раны для исцеления.

Он ушёл, оставив меня наедине с миской похлёбки и с его словами, которые висели в воздухе, тяжелее любого заклинания.

Я медленно поднялась, взяла миску. Запах был резким, но аппетитным. Я заставила себя съесть ложку. Потом другую. Силы не вернулись, но где-то глубоко внутри тлела искра. Не дара. Человеческого упрямства.

Они платили мне доверием. Хрупким, опасным. И я, похоже, только что купила себе место в этом странном, жестоком, но честном мире. Ценой, которую ещё только предстояло осознать.

Снаружи, у костра, кто-то заиграл на дудочке — грубую, тоскливую мелодию. К ней присоединились голоса. Не человеческие, не звериные. Просто живые.