Алина добыча титула.

Глава 6.

Глава 6

Столичная утренняя дымка лежала над рекой тонким молоком: вроде прозрачная, а всё же прячет очертания башен и шпилей. Колёса их кареты глухо перекатывались по булыжнику, и от каждого стука у Алины в груди отзывалось второе, невидимое сердце — то ли страх, то ли нетерпение. Отец сидел рядом прямо, как в юности; лишь пальцы на трости иногда выдавали усилие. Напротив — Алексей, собранный, хмурый, слишком спокойный, чтобы быть просто спокойным.

— Вспомни, — негромко сказал он, словно повторяя пройденный урок, — сначала поклоны у порога, потом слово распорядителю, только после — речь государю. Не торопись, не спорь, но и не уступай, если дело в законе. Тебя услышат, когда ты говоришь ровно.

— Я умею ровно, — ответила Алина, а сама поймала себя на том, что ладони влажные. «Ровно, ага. И не забыть язык в кармане».

Город раскрылся неожиданно ярко: позолоченные навершия, резные наличники, крытые галереи, где толпились приказные и стрельцы; вдоль широкой улицы — ряды лавок, и от каждой тянуло чем-то своим: свежим хлебом, печёной рыбой, смолой, ладаном. Дворец на возвышении стоял как корабль — белокаменный, с красным тесом крыш, с высоким теремом и кружевными крыльцами. На солнце его окна вспыхивали, как зеркала, и в каждом будто мелькала новая, ещё не прожитая жизнь.

— Красиво? — спросил отец и едва заметно усмехнулся. — Тут красота для того и выдумана, чтобы дыхание замирало.

— Удобство бы кто выдумал, — буркнула Алина сквозь улыбку. — Но красиво, да.

Во дворе их встретил дворцовый распорядитель — сухой, как гусиное перо, с цепким взглядом человека, который знает, кто и куда проходит, и почему именно так. Кивал редко, но точно.

— Господин Воронцов. Госпожа… — он замялся на долю секунды, оценивающе глянув на Алину. На ней был тёмно-вишнёвый сарафан поверх тонкой льняной рубахи, узкий, но свободный на бедре; короткий приталенный жилет с металлическими пуговками — её упрямая вольность; тонкий шнурок на шее с маленьким крестом. Волосы уложены гладко, но над виском — упрямый вихор, от которого дворцовые парикмахеры бросились бы в обморок. — Вас ждут. Прошу.

Они шли галереями, где стены разрисованы травами и птицами, где потолки — тяжёлые, расписные, с подвешенными коваными светилами. По коврам ступали тихо. Под подошвой ощущалась мягкость, непривычная после деревенских полов. Алина ловила каждую деталь — узор на резной двери, блеск латунной тяжёлой ручки, рябь на серебряном блюде у сторожа, запах воска и свежей ткани, — и эта пристальная внимательность странно успокаивала: мир снова был собран из мелочей, и если мелочи подчинить, подчинится и целое.

Зал приёма был широк и высок. Двуглавый орёл на стене не давил — скорее наблюдал. По сторонам — бояре в соболях и бархатах, несколько иноземных гостей в узких камзолах и туфлях с пряжками; шёпот тек, как ручьи в весеннем овраге. Впереди — возвышение, кресло государя, ниже — кресло государыни. Она — прямая, тонкая, лицо ясное, как январский ледок, глаза внимательные. Он — плечист, в тёмном кафтане без тяжёлой лишней роскоши, с короткой бородой и открытым лбом. Не стар — моложе, чем ожидала Алина, и в этом моложе было что-то опасное: он ещё любит пробовать.

Распорядитель сделал знак. Отец шагнул вперёд; Алина — рядом, чуть позади, как положено. Поклон — не низкий до земли, но без дерзости. Алексей остановился сзади, где стояли приближённые.

— Воронцов, — голос государя был спокойным, но в нём прятался металл. — Говорят, ты болен был крепко, да поднялся. Рад.

— Милость государева, — выговорил отец, и в голосе его впервые за долгое время проступила прежняя мощь. — И… дочь моя рядом. Скажет лучше моего.

В зале пошёл лёгкий, почти невидимый рябь-шёпот. «Дочь». «Скажет». Женский голос на приёме — и не молебствие, а дело. Алина почувствовала, как жар подступает к шее, но выдохнула, нашла глазами точку — золотую нитку на ковре у ступени, — и заговорила ровно, как обещала.

— Государь, — сказала она, — прошу принять мои размышления о пользе государства. Мы отдали вам способ крепкой стали — и просим не денежных долей, а свободы дела: двадцать лет без податей, дабы рост пошёл вширь и вглубь и вернулся в казну не медью, но золотом.

Он нахмурил брови — не недовольство, а интерес, как у мастера над новой оснасткой.

— Не просишь денег? — уточнил. — Дивлюсь.

— Деньги замедляют, — ответила Алина и внезапно улыбнулась — не напоказ, а живо. — Но если не будете против, возьмём на себя обязанность: о всяком деле новом — известить. Коли польза государева очевидна — отписать без торгу.

Шорох уже не скрывали. Кто-то из бояр кашлянул неодобрительно: что это за манера — девке говорить о делах? Но государыня чуть наклонилась вперёд, и взгляд её мягко коснулся Алины — не как иглы, а как ладонь.

— Ты осмелела, дитя, — сказала она, и в слове «дитя» не было ни тени снисхождения. — Что ещё умеешь? Чаем ты удивила у купеческих, слышали. Что по врачебному?

Алина на долю мгновения растерялась — не назвать же слово из её века вслух. Но мысль, как обычно, пришла в нужное место и время.

— Чистота, государыня, — сказала она. — Руки кипятком, полотенца — в печь, ножи — в жар, бельё — в золу и мыло. Оттого люди выживают. И ещё — мази не на грязи, а на холсте чистом. У нас в городе аптекарша умелая, лекарь рассудительный — они уже делают. С вашего позволения, опишем и отдадим.

— То есть ты не тайны держишь, а дела множишь? — спросил государь.

— Тайна — в руках, — отозвалась Алина. — Кто будет ленив — не повторит, кто трудолюбив — сделает лучше меня.

Он вдруг рассмеялся коротко, как человек, узнавший в другой голове родной чертёж.

— Люблю таких, — сказал. — Либо в веретёно нитку вденут, либо всю пряжу спутывают. Ты, кажется, из первых.

Государыня перевела взгляд на отца:

— Дочь у тебя дерзновенная. Дерзость её в мире мужском не каждый стерпит. Сам-то стерпишь?

Отец не отвёл глаз:

— Я не стерплю — я поддержу. Она мне уж дом подняла. Дальше — государю пользу принесёт.