Алина как выжить в Xvii веке?

Глава 1.

Глава 1

Алина Воронцова всегда знала: жизнь не бывает честной. Но одно дело осознавать это хладнокровно, во время очередной лекции по домашней экономике в своём блоге, а другое — почувствовать, как на глазах расползается привычный мир: плитка на кухне будто плывёт, воздух становится вязким, а сердце, ещё минуту назад бодро стучавшее после утренней пробежки, начинает отбивать тревожный набат. Сорок семь — возраст, в котором ты уже давно умеешь договариваться с собой: «Сегодня тренажёр и растяжка, завтра — монтаж ролика, потом прямой эфир и, наконец, чашка чая с медом». И всё это работало — до того самого дня, когда на столе осталась короткая, до нелепости безликая записка.

«Лина, прости. Я встретил другую. Она моложе. Ты сильная, справишься».

Она смотрела на эти четыре предложения, как на рекламный слоган, который ей подкинули на согласование в последние минуты дедлайна. Только слоган нельзя было переписать. Слова врезались в мозг, в грудную клетку, в диафрагму — и отозвались странным, рваным смешком, когда она, не чувствуя ног, опустилась на пол среди кухни, где всегда пахло эфирными маслами, свежей выпечкой и чем-то уютным, домашним, что она умела создавать вокруг себя почти профессионально. Смех вышел хриплым, некрасивым, как будто застрял в горле — и всё же спасительным. Иначе были бы слёзы. Истерики Алина себе не позволяла. Никогда.

Она поднялась, прошла к шкафчику, не включая свет, достала его любимую чашку с дурацким футбольным мячом. Подержала на ладони, чувствуя вес, и неожиданно ясно, по-хозяйски спокойно прицелилась. Звон разбившегося фарфора оказался чистым, как удар по гонгу. Осколки разлетелись веером, под холодильник, под барный стул, один блеснул у плинтуса, а другой — аккуратно лег в лужицу пролитого ранее молока. «Вот и всё», — сказала она вслух. И от этого «всё» в животе потянуло пустотой.

Утро она встретила в кроссовках — упрямо протопала свою восьмикилометровую петлю по парку, глядя на людей, собак, деревья, на то, как октябрьский воздух сушит щеки. Возвратившись, свалилась под душ, а потом сделала то, что у неё получалось всегда: открыла ноутбук, подвинула камерный свет, расставила на столе красивую композицию — белая скатерть, льняная салфетка, стеклянные баночки с маслами, сушёная лаванда, срез лимона для цвета. Камера включилась. Лицо стало правильным, голос — тёплым, тембр — уверенным: мышечная память.

— Девочки, привет. Сегодня варим мыло с розмарином. Розмарин — мой фаворит, он придаёт коже тонус, а запах… — она поднесла к носу маленькую коричневую бутылочку, — запах как утро в саду. Нам понадобится базовое масло, щёлочь, аккуратный подогрев, и, как всегда, терпение. Терпение — это главное.

Слово «терпение» ударило отблеском от софтбокса, и она на долю секунды отвела взгляд. Но только на долю. Лента в телефоне бежала — сердечки, комментарии, привычные «Лина, вы богиня мыла!», «Лина, благодаря вам перестала покупать магазинное!». Всё шло по сценарию; она комфортно и бодро комментировала текстуру, говорила, чем хорош холодный способ, поясняла, почему щёлочь добавляют тонкой струйкой и почему нельзя торопиться. В конце привычно вставила рекламный блок — «а теперь, девочки, у меня для вас подарок, промокод VORONOVA даёт скидку 15% на форму “Лепесток”» — и выключила запись.

Тишина за кадром была плотной, как ватное одеяло, которое кто-то уложил ей на плечи без спроса. В этой тишине отчётливо слышалось, как в батареи бежит горячая вода, как за окном кто-то ругается из-за парковки, как в соседней квартире орёт мультик. А в груди, в самом центре её спортивного, дисциплинированного тела, поселилась щель. Не рана — это было бы слишком драматично. Щель — сухая, холодная, через которую сквозит.

В этот день она взяла ещё два рекламных макета, о которых раньше бы даже не подумала: дешёвые витамины с глянцевыми баночками — «волшебный комплекс для волос и ногтей», и шампунь с слишком резким запахом кокоса. «Да, беру, — написала она агенту. — Да, сниму сторис и ролик. Да, предоплата. Да, нативно, без перебора». Работа стала перекисью водорода: жжет, но дезинфицирует.

По вечерам она ездила по городу, где её ждали владельцы крошечных магазинчиков трав и душистых смесей. Это были её «современные знахарки»: кто-то — бодрая женщина лет пятидесяти в ярком платке, кто-то — сухонькая старушка с пальцами, тонкими как корешки старых книг. В их лавках всегда было тепло, тесно, пахло сушёной мятой, сушёным чабрецом, зверобоем; над прилавками висели грамотки, дипломы сомнительных образцов, на полках стояли банки с корой дуба, срезами айвы, пучками тысячелистника.

— Садись, красавица, — одна такая старушка, Анфиса Семёновна, глянула поверх очков, как учительница на первоклассника. — Записывай. Не для рекламистов твоих пустых, а по-настоящему. Чай расслабляющий — мелисса, мята, шишечки хмеля, и капельку лаванды. Ты сильно дёрганая — вижу. Пьёшь по вечерочкам, не на ночь глядя, а за пару часов. Дубовую кору заваривай не кипятком, а томи — иначе будет жечь желудок. Айву сушёную — от боли, и детям можно, если не балуются.

Алина держала блокнот, записывала аккуратным, строгим почерком, кивала. Иногда уголок губ норовил дрогнуть — от смешной серьёзности этих рецептов, от уверенности старушки, от ощущение, что всё это — дорогое, бесхитростное театральное ремесло. Но она ловко придавливала улыбку, и в записи выводила: «айва — обезболивающее», «кора дуба — вяжущее, против воспалений», «лаванда — осторожно с дозой».

— И чтоб знала, — Анфиса Семёновна ткнула в воздух узловатым пальцем, — если сердце шалит — не валяйся с телефонами до полуночи. У меня зять такой же был — спортсмен, а сердце сдуру загнал. Силу береги.

Сердце отзывчиво откликнулось резким, сухим толчком. «Берегу», — сказала Алина и даже поверила на полминуты.

Блог был её крепостью. В комментариях женщины писали: «Лина, вы меня спасли», «Лина, без вас я бы не решилась на перемены», «Лина, вы как подруга». Она не имела права быть слабой перед этими незнакомыми, но будто родными голосами. В сторис она шутила: «Девочки, рецепт мыла сегодня — как рецепт новой жизни: всё по граммам, на огоньке, и ждать, пока схватится». В прямых эфирах смеялась до слёз над тем, как пролила щёлочь на фартук, а в тайне от всех стояла ночью на балконе в кроссовках, дышала, считала удары: раз, два, три, вдох, раз, два, три, выдох. Пульс утихал, но ровным не становился — в нём что-то глухо барабанило, как далёкий поезд, который никак не уйдёт с перекрёстка.