Алина как выжить в Xvii веке?

Глава 2.

Глава 2

Просыпаться в новом мире оказалось делом тяжёлым и неблагодарным. Болезнь вцепилась в горло, словно медведь в малину: каждое дыхание — боль, каждое слово — хрип. Казалось, язык распух, а нёбо обожгли углями. Но хуже всего было не это, а чужое тело: тонкое, юное, ослабленное, как у девчонки после тяжёлой лихорадки. Алина чувствовала себя странно разболтанной: голова кружилась от малейшего движения, руки дрожали, ноги не слушались.

Она лежала на широкой лавке, застеленной соломенным тюфяком, прикрытая шерстяным одеялом. В воздухе пахло дымом, мёдом, сушёными яблоками и травами, и всё это напоминало не уютную дачу, а музей быта с очень активной вентиляцией. Иногда она открывала глаза — потолок из тёмных брусьев, стены-брусчатки, закопчённые углы, иконка в углу, печь, от которой веяло ровным теплом. Иногда закрывала и пыталась убедить себя, что всё это сон. Но сон не может быть таким детальным: щепка в потолке, запах копоти, шероховатая ткань под щекой, до занозы ощутимые неровности доски под локтем.

— Галюшка, голубушка… — раздавался знакомый хрипловатый голос. Нянюшка сидела рядом и гладила её по волосам. — Потерпи, детонька, ещё день-два, и полегчает. Господь не оставит.

Старушка была коренастая, с тёплыми ладонями, от которых пахло печёным хлебом и сухим сеном. В её глазах было столько заботы, что Алину пробирало до дрожи: слишком давно к ней не прикасались с такой искренней лаской.

Алина пыталась улыбнуться, но получался лишь кривой оскал. Говорить она всё ещё не могла. Горло саднило, и каждый звук превращался в мучение.

В тот день пришёл лекарь.

Он вошёл, покашливая, в серой длинной кафтанной одежде, подпоясанный верёвкой, с торчащими седыми усами и сундучком в руке. Его сапоги были вытоптаны, от овчинного воротника пахло дымом и чесноком. У него были узкие глаза, внимательные, цепкие, словно он проверял, не прикидывается ли больная.

— Ну-с, где тут наша голубица? — сказал он, усаживаясь на табурет рядом. Голос его был густой, с протяжными окончаниями слов. — Жар держится, горло красное. Нечего и ждать — ангина. Надо кровушку пустить да пиявочку поставить. Это верное средство.

Алина едва не подпрыгнула от ужаса. «Кровопускание? Пиявки? Серьёзно? А у вас, батенька, нет случайно „Ингавирина“?» Она даже попыталась хрипло рассмеяться, но тут же закашлялась, согнувшись пополам.

— Пиявка, — наставительно продолжал лекарь, открывая свой сундук и показывая маленькую глиняную банку с мутной водой, где действительно извивались чёрные твари, — тварь полезная. Сосёт дурную кровь, облегчает сердце, снимает жар. А коли кровушку чуть спустить, болезнь выйдет, и станет легче. Так дед мой лечил, так отец мой лечил, так и я лечу.

Нянюшка нахмурилась, встала стеной:
— Батюшка, не надобно! У девочки сердце слабое, не велено ей кровью делиться. Лучше травы! Я у Ульяны брала, вот — малина, солодка, мать-и-мачеха.

Она поставила на стол глиняный ковш с заваром, от которого поднимался пар с терпким ароматом.

— Травы… — протянул лекарь, скривившись так, что усы его задрожали. — Бабьи выдумки. Но коли уж желаете — пейте. Токмо не жалуйтесь потом.

Он сунул ей под нос деревянную ложку, чтобы та показала язык. Алина нехотя высунула — покрасневший, обложенный белым налётом. Лекарь кивнул, как будто подтвердил собственные слова: «ясное дело, кровь дурная».

Алина отвернулась к стене, чтобы не видеть его снадобий и пиявок. Когда лекарь ушёл, оставив наставления и утирая нос рукавом, она дождалась, пока нянюшка выйдет за водой, и осторожно, дрожащими руками, достала из тайника парацетамол. Таблетка блеснула белизной, как маленькое чудо цивилизации. Она проглотила её всухомятку, заедая слюной.

«Ну что, посмотрим, кто кого: двадцать первый век против семнадцатого».

К утру жар спал, а к вечеру голос стал чуть крепче. Она смогла прошептать:
— Спасибо…

Нянюшка всплеснула руками:
— Чудо-то какое! Господь помог! Так быстро отойти — прямо дар небесный.

Алина кивнула и промолчала. Пусть думают, что чудо. Она знала: таблетка сделала своё дело.

На третий день нянюшка принесла ей суп — похлёбку из капусты, репы и крошки мяса. Алина с трудом проглотила пару ложек. Еда пахла дымом, была густой и тяжёлой, но после голода показалась божеством.

Вечером пришёл отец.

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл высокий мужчина в тёмном кафтане, с густой бородой, но осунувшийся и бледный. Лицо его было сурово, но глаза мягкие. Под густыми бровями светились усталые, но любящие глаза. Он подошёл к Алине, сел рядом и положил ладонь ей на голову. Ладонь была тяжёлая, тёплая, пахла лошадью и дегтярным мылом.

— Не бойся, доченька, — сказал он низким голосом. — Я рядом. Ты поправишься. А если со мной что случится, знай: ты моя наследница. Нянька тебе скажет всё. Уроки я проплатил на год вперёд, будешь учиться.

Он погладил её по голове, и в этом жесте было столько тепла, что Алина, привыкшая к холодному «ты сильная, справишься» своего бывшего мужа, вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она едва не заплакала.

Ночью нянюшка, наклонившись к самому уху, прошептала:
— Галюшка, ты ж единственная. Отец твой хочет жениться, свадьба скоро. А ты должна будешь нести фату его невесте. Не плачь, детонька. Господь управит.

Алина слушала и думала: «Ага. То есть, я теперь дочка богатого помещика, и у меня мачеха на горизонте. Отличный поворот сюжета, спасибо, сценаристы».

Через несколько дней её вынесли на воздух. Два крепостных мужика подняли лавку и аккуратно вынесли её во двор. Солнце било в глаза, воздух пах навозом, дымом и снегом. Крестьяне ходили в лаптях, в домотканых рубахах, подпоясанных верёвками. Женщины — в сарафанах, поверх которых накинуты тёплые душегреи. Дети босиком носились по двору, с красными носами и ушами, визжали и смеялись.

Один из мужиков был рыжий, с веснушками по всему лицу, лохматый, как медведь, плечистый, с добрыми, но простоватым глазами. Он посмотрел на Алину и смущённо улыбнулся.