Алина как выжить в Xvii веке?

Глава 3

Глава 3

Утро в барском доме начиналось с запаха хлеба и скрипа половиц. Печь ещё хранила ночное тепло, и из неё тянуло дымком, смешанным с ароматом свежеиспечённых караваев. В сенях хлопотали девки — ведра звенели, плескалась вода, кто-то сморкался шумно, а кто-то напевал себе под нос. Всё это было непривычным, слишком шумным и живым после моей городской квартиры, где утро звучало только шипением кофемашины.

Я уже могла вставать без посторонней помощи, хотя Дарья всё равно крутилась возле меня, как наседка. Теперь ко мне приставили ещё одну девку — молодую, румяную, лет семнадцати, звали её Феклуша. Она жила в гостевой горнице, в своей комнаты у неё не было. Феклуша смущалась, но глазки бегали живо, и руки у неё были лёгкие — то подаст чашку, то поправит платок.

— Ну, барынька, — говорила она, сбивчиво, с деревенским выговором, — я ево… я для вас, што скажете — то и сделаю.

Я улыбалась ей. Эта девка была как тень, но тень полезная: то воды принесёт, то полотно разложит.

Дарья вытащила из сундука клубки шерсти и протянула мне спицы.

— На, Галюшка, петельки покрути. Руки-то молодые, а дело женское — тёплое. В невестах сгодится, коли ниточку держать умеешь.

Я взяла спицы. Пальцы сами вспомнили движения — ещё на Земле я вязала в прямом эфире, показывая подписчицам «необычные узоры». И вот, подсмотрев в телефоне когда-то схему, которую сама же и снимала, я начала вывязывать рисунок — сложный, с косами и переплетениями.

Дарья и Феклуша застыли над моими руками.

— Господи, диво-то какое, — пробормотала Дарья. — Не слыхано, не видывано… Где ж ты, голубка, такому обучилась?

Я пожала плечами и сипло ответила:

— В монастыре.

Обе переглянулись и закивали: объяснение подошло идеально.

---

Позже я пошла в кабинет отца. Кабинет! Он гордо называл эту комнату именно так, и я не могла не улыбаться. Небольшое помещение с голландской печью, белёной и гладкой, с полками книг и бумаг, с массивным дубовым столом, на котором в чернильнице торчало несколько гусиных перьев. На стенах — иконы и пара гравюр с видами Москвы.

Отец сидел за столом, в добротном кафтане, с поясом, оттянутым книзу — живот выдавал годы и болезни. Но глаза… глаза были ясные и внимательные.

— Садись, доченька, — сказал он, отодвигая стопку бумаг.

Я принесла ему чашку чая — сама составила сбор. Листья малины, чабрец, немного пустырника — знала, что для сердца нужно.

— Что это? — удивился он, понюхав настой.

— Травы. Для сердца. Попробуй, — ответила я тихо.

Он сделал глоток и одобрительно кивнул:

— Вкусно… и мягко ложится. Умница ты.

Я скользнула взглядом по бумагам. В столбцах — зерно, подати, оброк. Мелькнули цифры: должны были сдать пятнадцать четвертей овса, а в строке стояло двенадцать.

— Здесь меньше, — сказала я и ткнула пальцем. — Обманули.

Отец посмотрел на меня с удивлением и даже с уважением.

— Верно подметила. Действительно, недосдача. Пантелей! — позвал он приказчика. — Проверь.

Приказчик вошёл, нахмурился, но покорно записал на дощечку. Я почувствовала, что впервые в этом доме меня услышали.

---

Дом я разглядела внимательнее. Избы соединены сенями, в людской пахнет щами, дымом и мокрой овчиной. В горнице — сундуки, покрытые коврами, лавки вдоль стен, на полках — расписная посуда. Но посуда закопчённая, грубая. Я показала девкам, как мыть её песком и золой.

— Вот так, — сказала я, растирая жесткой тряпкой. — И чище будет, и запах уйдёт.

Кухарка, толстая Авдотья, всплеснула руками:

— Ай да барышня! Чисто, как ново! Мы так не делали сроду.

Мы готовили вместе. Я показала, как нафаршировать рыбу — луком, хлебом, травами. Сделала майонез — взбила желтки с маслом и горчицей. Девки смотрели во все глаза. Мясной салат с луком и яйцом вызвал восторг: такого здесь никто не пробовал.

И вдруг мне попались зёрна какао — кто-то привёз заморское. Никто не знал, что с ними делать. Я растёрла их, сварила с молоком и мёдом. Горячий шоколад!

— Господи, горько, да сладко! — воскликнула Авдотья. — Барыня, да ты колдунья, не иначе!

Я рассмеялась:

— Нет. Просто училась.

---

Вечером пришла будущая мачеха. Высокая, слишком худая, в богатой шали, с холодными глазами. Она прошла в горницу, даже не взглянув на меня, и сразу начала распоряжаться:

— Это убрать. Это подать. Девку — ко мне.

Я наклонилась подать ей чашку шоколада, но она лишь скривила губы:

— Ты кто такая? Приживалка? Или… любовница хозяина?

Я сжала зубы и ничего не ответила. Отец нахмурился, но промолчал.

В тот вечер я поняла: эта женщина не станет моей матерью. Она — титул, не более.

---

Позднее, оставшись в кабинете одна, я открыла сундук. Нашла завещание. Два поместья, дом в городе, кузня, конюшни, земли, ферма. Всё — мне. А будущей жене — лишь часть доходов с рудников.

Я закрыла бумаги и прижала руки к груди. Наследница. Единственная. Пока.

И я вспомнила ролики, которые снимала: как красить шерсть натуральными красителями — луковой шелухой, корой, ягодами. Здесь красили только свёклой. Я могла бы показать им больше. Могла бы сделать сыры, масло с травами, даже масло с рыбой.

---

Ночью, лёжа в своей горнице, я думала: «Я не приживалка. Я не жалкая сирота. Я — хозяйка. И докажу это. Не ради титула. Ради себя».

Я улыбнулась в темноте и впервые за долгое время уснула спокойно.

На следующий день отец снова позвал меня в кабинет. На столе горели свечи в латунных подсвечниках, и их огонь дрожал на стекле окон, словно боялся выйти наружу в морозный вечер.

— Садись, доченька, — сказал он, отодвигая стопку бумаг.

Я присела на лавку и не удержалась:

— Батюшка… скажи. А зачем тебе жена? У тебя есть я.

Он долго молчал, потом вздохнул:

— Ты — моя кровь, моя опора. Но мир устроен так, что без титула наш род не считают большим. Я землю выслужил, не получил по наследству. Мужики нас уважают, но бояре смотрят свысока. А титул можно купить патентом — или заслужить наукой. Государь нынче ценит тех, кто новую пользу даёт: кузнецов, мастеров, учёных.