Алина как выжить в Xvii веке?

Глава 4.

Глава 4

С утра в доме царила привычная суета: в сенях хлопали двери, девки бегали с вёдрами, на кухне Авдотья строгала капусту для щей, а куры во дворе возмущённо кудахтали. Я сидела на лавке с пером в руках и слушала дьякона. Он был сухощав, бородка жидкая, глаза хитрые, словно всё время искал, за что ухватиться.

— Сколько будет дважды два? — спросил он важно.

Я невольно усмехнулась:

— Четыре. И восемь разделить на два — тоже четыре.

Дьякон моргнул, кивнул, но я заметила, как он нахмурился. Мне даже захотелось добавить: «И квадратный корень из шестнадцати — тоже четыре», но удержалась. Пусть считает, что я «вспоминаю с трудом».

---

Позже, проходя мимо гостиной, я услышала голоса. Остановилась. За дверью разговаривали дьякон и будущая мачеха.

— Учить-то её особо не надобно, — шипела она. — Пускай молитву да грамоту кое-как освоит. А то умной больно станет, ещё наследство своё помнить начнёт. Ты мне докладывай обо всём.

— А коли спросит? — пробормотал дьякон.

— Скажешь, что в монастырь ей дорога, — отрезала она. — Или замуж за кого — без приданого. Земли жаль, сын у меня свой будет.

У меня похолодели руки. В монастырь? Без приданого? «Спасибо, голубушка, за планы», — подумала я. Но дьякон сказал ещё кое-что:

— Слыхал я, что она наследница. В церковной книге записано.

— Вот и надо её убрать, — процедила мачеха.

Я почувствовала, как кровь застучала в висках. В этот миг дверь приоткрылась. Там стоял отец — бледный, с рукой у груди. Он всё слышал.

— Батюшка! — закричала я.

Он качнулся и рухнул на пол.

---

Всё произошло быстро: я успела подбежать, сунуть ему под язык таблетку валидола, достать из тайника воду.

— Дыши! Прошу тебя, дыши!

Он смотрел мутным взглядом, но моргнул дважды. Жив. Мужики внесли его в горницу, уложили на лавку. Речь ушла, тело ослабло, но глаза были ясные. Мы условились: «да» — два моргания, «нет» — одно.

Я сидела рядом и шептала:

— Ты любишь её?

Одно моргание. «Нет».

— Значит, и не надо жениться. Я возьму хозяйство. Подниму доходы, добьюсь титула — наукой, промыслами, кузней, землёй. Ты доверишься мне?

Два моргания. «Да».

Я впервые почувствовала, как у меня распрямляются плечи.

---

Первым делом я занялась хозяйством. Принесла счётные книги, начала читать вслух.

— «Мельница — двадцать четыре четверти овса в счёт за помол. Внесено — двадцать одна четверть и полмешка». Видишь, батюшка? Три четверти пропали.

Отец прищурился. «Плохо». Пантелей переминался, но молчал. Я сказала:

— Не кнутом наказывать, а делом. Пусть недоимку отрабатывают на общих работах до Рождества. Кто схитрит второй раз — лишится права молоть.

Отец моргнул: «Да». Пантелей облегчённо вздохнул.

---

В кухне я показала девкам, как мыть котлы песком и золой. Чёрная копоть сходила пластами, и Авдотья ахала:

— Ай, будто новые!

Я решила пойти дальше. Нафаршировала рыбу хлебом, луком и травами, сделала соус, похожий на майонез, взбив желтки с маслом. Авдотья таращилась так, будто я икону оживила.

— Батюшке отнесём, — сказала я. — Пусть попробует.

Он ел медленно, но глаза его светились. Два моргания. «Да».

---

В овине женщины чесали шерсть. Я принесла луковую шелуху, кору яблони, горсть бузины.

— Это для кутьи, — ахнула Домна.

— Для цвета, — поправила я.

Через час у нас на жерди висели золотистая и синеватая нити. Женщины переглядывались, будто чудо случилось.

— Не колдовство, — сказала я. — Просто хитрость.

---

Вечером я подозвала дьякона.

— Ты был сговорен с ней? — спросила прямо.

Он осел на месте.

— Был грешен… сукно обещала и серебро…

— С этого дня, — сказала я холодно, — будешь учить меня честно. Письмо, счёт, закон, латиницу, что умеешь. За службу получишь свой алтын. Нарушишь — позор.

Отец моргнул дважды. «Да».

---

Через пару дней поверенный принёс бумаги. Мы собрали свидетелей: нянюшку, Пантелея, старосту, священника.

Поверенный развернул лист и прочёл:

— «Аз, …, в доброй памяти, а телесно болен, вверяю управление имением дочери моей Галине. Ей собирать оброки, давать распоряжения, держать промыслы. Как только я выздоровею — власть возвращается ко мне».

Мы с отцом вместе вывели крест. Священник приложил печать, староста расписался.

Я выпрямилась.

— С сего дня — всё через меня, — сказала твёрдо.

И впервые почувствовала, что слова мои весят больше, чем воздух.

---

Ночью я сидела у отца. Он моргнул дважды. «Да».

Я взяла его за руку и прошептала:

— Я не приживалка. Я хозяйка. И я докажу это.

Огонь в печи треснул, будто поддакнул.

А я знала: с этой ночи в доме всё изменилось.

Первые сутки дом шёл тише. Будто сняли с полок звенящие медные чаши и накрыли их льном. У изголовья — я и Дарья поочерёдно; на столике — чашка настоя (пустырник, боярышник, мята), чистые полотенца, коробочка с «чудодейственными» таблетками — глубоко спрятанная под наволочкой, на крайний случай. Мы с отцом уже наладили «азбуку»: одно моргание — «нет», два — «да», прищур — «плохо», взгляд влево — «позвать», вправо — «вынести всех в сад» (это мы придумали для смеха; смеялись глазами).

Утром я принесла счётные дощечки. Пантелей, строгий как новая грядка, стоял у двери, не шелохнувшись.

— Начнём, — сказала я. — Склад, мельница, кузня, двор. Без кнута, но чтобы всем стало ясно: у дома — один ритм.

— Вводим двойной счёт, — диктовала я, а Пантелей уже скоблил грифелем: — рублями и копейками; алтынан — три копейки, деньга — полкопейки. Пишем и цифрой, и словом: чтоб на «округлении» не крали. На мешки с зерном — бирки из луба: дата, кто принёс, сколько, за что. Бирку — сургучом к завязке. Сургуч есть?

— Есть, — буркнул Пантелей, — красный, из города привозили.