Алиса и магия света

Глава семнадцатая. "Серый предел"

Сначала не было ни тьмы, ни света. Было ничто, как тонкая пыль на стекле, которую видишь только боковым зрением. Она не чесалась, не пахла, не липла к коже — и всё же от неё хотелось умыться. Алиса открыла глаза, а потом поняла, что не закрывала: просто вокруг не было ни одной линии, за которую взгляд мог бы зацепиться. Ни стены, ни пола, ни неба — только ровная, недозрелая серость. Как лист бумаги, на котором кто-то давно стёр рисунок резинкой, а следы всё равно остались, и теперь глаза устают, пытаясь прочитать невидимое.

Она попыталась встать — и тут же поймала себя на странном: тело слушается, но каждый жест будто проходит через одеяло. Рука поднимается, но не чувствует веса. Нога делает шаг, но не знает, на что опирается. Словно все движения — в воде: мягкие, вязкие, чуть замедленные. Только ды-ша-ние оставалось своим — не отточенным, не правильным, своим. Алиса вцепилась в него, как в верёвку: вдох — счёт до четырёх, выдох — до шести. «Здесь», — сказала себе. Голос, внутренний, прозвучал глухо, как в пустой комнате.

Где книга? Мысль вспыхнула первой и, наоборот, оказалась слишком яркой для этой серой кромки реальности. Алиса провела ладонью по груди, по плечу, по боку — кожа была тёплой, живой. Книга всегда была рядом, даже если она не держала её в руках: на столе, под подушкой, за пазухой, — но рядом. Сейчас — нет. Или — она рядом, но пустота спрятала её, как спрятал бы ребёнок, который не любит проигрывать: «не дам и всё».

— Эй, — сказала Алиса в пустоту, неожиданно вслух. Голос осел рядом, как небольшой камешек. Эхо не пришло. Вокруг даже тишина была чужая: не та, что дышит, а та, что уводит слух внутрь. — Я здесь, — повторила она, уже тише. — Я… — и не нашла слова, которое обычно приходило само: «держу», «смотрю», «пишу». Всё, чем она была последние дни, вдруг оказалось под вопросом, как если бы кто-то перевернул доску, на которой они с друзьями раскладывали план города — и карта сердец рассыпалась точками, ушла в серый ковер.

Её охватило странное, незнакомое до боли спокойствие — не то, что дает чай, и не то, что приходит после хорошей усталости. Спокойствие, в котором нет ни радости, ни горя. Плоское. Безвкусное. Как вода, через которую уже десять раз пропустили фильтр: чистая до пустоты.

Я в пустоте. Мысль легла ровно, как в тетрадь. Почему?

Перед глазами — серый воздух. В ушах — собственное дыхание. В груди — осторожный спазм, похожий на зевок, который не случился. Алиса сделала шаг — и ощутила под ногой что-то. Не камень. Не землю. Скорее, решение — словно пустота позволила ей опереться, узнав её намерение шагать.

— Значит, так и будем, — сказала она, чтобы слышать себя. — Шаг — и решение. Шаг — и решение.

Шаги не оставляли следов. В пустоте не появлялись линии. Но через несколько минут она отчётливо поняла: идёт не кругом. Её дыхание стало глубже. Внутри, там, где обычно горел маленький огонь её факела, сейчас было пусто. Не погашено — вычерпано. Алиса сглотнула первую панику — ту, которая всегда приходит, когда теряешь привычную опору. Паника ушла не потому, что её убедили, — пустота просто не дала ей зацепиться.

Пахло… ничем. И от этого хотелось плакать сильнее, чем от дыма и ржавчины на северной стене. Ни хлеба, ни лавандового шкафа, ни сырости мостовой. Ничего. «Даже пустыня пахла, — подумала Алиса и удивилась, как остро в груди кольнуло слово «пустыня». — Тёплой пылью, хлебом, мятой… Бабушкой».

Бабушка.

Слово, как спичка, которую чиркнули по коробку, не зажгло огня, но дало звук. Тоненький, короткий. И с этим звуком — в серой ткани пространства появилась едва заметная разность: не цвет, не свет — направление. Впереди стало чуть светлее. Алиса вскинула голову и пошла туда, где едва уловимо отличалась пустота от пустоты.

Она обернулась — и не увидела пройденного пути. Пустота не хранит следов. Она хранит только то, что решают нести. Алиса с неожиданной ясностью поняла: если сейчас она будет нести страх, пустота даст ей больше страха. Если будет нести тишину — будет тишина. Если найдёт в себе хотя бы маленькую ноту света — из неё и начнётся всё остальное.

— Но как, — прошептала она, — если книга молчит?

Книга молчит — не значит, света нет. Голос — не внешний и не внутренний — скорее, память отдалённой фразы, сказанной когда-то Летописцем, прозвучал без интонаций, как факт. Алиса остановилась, прислушалась — но пустота была пуста. Значит, это её память выбрала момент, чтобы стать опорой.

Она закрыла глаза. В темноте под веками было темнее, чем вокруг. И всё же именно там — в личной, человеческой темноте — нашлись первые точки. Маленькие, как головки булавок. Одна — как тёплая ладонь бабушки, положенная на макушку. Другая — как взгляд Марка: «я рядом». Третья — как ломкий смешок Яра, от которого воздух делается легче. Четвёртая — как тихое «мм» Рона: «я вижу, что ты держишься». Пятая — как воздух вокруг Леи, в котором правда не ранит, а освобождает.

Точки — не свечи. Они не горели. Они были. И этого оказалось достаточно, чтобы Алиса сделала следующий шаг — уже не «в никуда», а «к чему-то».

Пустота ответила. Ей показалось: далеко-далеко, как за стеной из нескольких комнат, простучал ритм. Не сердечный, не боевой — живой. Её собственный и не только её. Словно город, оставшийся «там», ударил ложечкой о край чашки: «я тут». И где-то рядом — очень тихо — откликнулся другой звук: как падает песчинка на песок в пустыне. «Я тоже», сказал Летописец. Или ей показалось.

— Я здесь, — повторила Алиса уже увереннее. — И я иду.

Она шла долго — время в пустоте не измерялось привычным способом. Оно было не «часами», а «усилиями». Пять усилий — вдохнуть глубже. Семь — не заплакать, когда опять ничего. Десять — вспомнить, что пустота не враг, а пространство. Пятнадцать — не обозваться самой себе «глупой», когда в очередной раз рука тянется к отсутствующей книге.