Алиса и магия света

Глава восемнадцатая. "Огонь и смех"

нул, кто-то зажал рот ладонью. Алиса дернулась от неожиданности — и впервые за много дней рассмеялась вслух. Смех вырвался неровно, чуть выше её обычного голоса, но был горячим, как пар из хлебной. Она смеялась — и от того, как удивлённо вскинули головы караульные, и от того, как Яр тут же шепнул «коржики готовы», и от того, что даже Лея у фонаря улыбнулась внутренней улыбкой. Смех, как оказалось, лучше всего собирал людей в одну комнату.

Дверь распахнулась, Рон выглянул, виновато, но лучисто:
— Клиническая проверка завершена. Рекомендация: зевать ответственно, по графику.

— Утверждается, — без тени улыбки отозвался Орис. — По графику — до обеда и после.

Алиса пошла дальше, донося хлеб, а смех ещё два раза догонял её со стороны лестницы.

День входил в силу медленно и упорно. Подростки и взрослые перемешались в странных связках: девочка вела за собой двоих мужчин с бочками воды, пожилой мастер фонарей учил младшего из «глухих» вставлять ламель так, чтобы та не дрожала, а Яр с мальчишками рисовал мелом стрелки «сюда» и «не сюда» на мостовой — и от этих стрелок людям становилось спокойнее, чем от самых правильных указов.

За обедом, который устроили прямо в «Зале равновесий», хлеб шёл с тёплой похлёбкой. Сидели как попало: караульный плечом к плечу с ученицей, наставница рядом с уставшей пекаркой. Разговоры текли негромко, местами рвались — там, где язык упирался в горло. Алиса ела неторопливо, глотая запахи и звуки, и ловила себя на неожиданном: в этом разбитом зале было больше «дома», чем в любом другом месте Аркании.

— После — тренировки, — предупредил Марк. — Ненадолго. На «тонких». Никаких рекордов. Только «слушать».

В зале вздохнули, но не возразили. «Слушать» — значило «жить».

Тренировка началась «из ничего» — без строя, без разминки оружия, без выкриков. Элия провела ладонью в воздухе, и между ребрами трещин загудело низко: это «включился» зал как инструмент, не против людей — за. На полу заложили короткие «дорожки»: «дыхание», «переход», «рост». Теперь эти слова звучали иначе: как названия улиц в городе, который не устает чинить себя.

Алиса встала в тройку с Марком и Лисандром — их спаянность после последних дней была другая: не «идеальная», а «человеческая». Марк поздоровался взглядом — коротко, как точка в конце фразы. Лисандр кивнул, и Алиса вдруг заметила — серебро в его глазах стало мягче, как если бы кто-то расправил в нём морщинку.

— Этап «дыхание», — Элия не повышала голоса. — По счёту. Раз — в себя, два — из себя, три — в соседа, четыре — «в зал».

Они вдохнули. «В себя» — это оказалось не «взять», а «вспомнить»: Алиса вспомнила свой собственный маленький свет из пустоты, положила его на вдох — и он не погас. «Из себя» — она выдохнула сиротливую тревогу, и та поплыла в воздухе, как дымок, не цепляясь за людей. «В соседа» — плечо Лисандра едва ощутимо потеплело; «в зал» — и камень под ногами отозвался, будто сказал «вижу».

— «Переход», — позвал Орис. — Руки/спина/корпус по кругу.

Марк поднял щит — тонкий, как стекло, и протянул его над «дорожкой» — Алиса подала огонь под щит, не чтобы греть, а чтобы «показать краи». Лисандр «подшил» шов молнией — настолько аккуратно, что звук напоминал тонкое «ц» при вдохе. Потом — смена. Все трое сделали круг — и ещё один. Их «мы» двигалось, как старый, надёжный механизм, смазанный вчерашней усталостью и сегодняшней решимостью.

— «Рост» — в половинной силе, — предупредила Элия. — У кого «плохо» — рука вверх раньше, чем вы думаете.

Никто не смеялся. Все кивнули. Даже Сава, стоявший метров в шести, поднял руку, как будто заранее примеряя к себе это движение. Мирра рядом держала его ладонь кончиками пальцев, не навязываясь, но «есть».

На «росте» Алиса почувствовала у себя внутри знакомую пустоту — не враждебную, ждущую. И решила: «добавлю ровно на один шаг, не на два». Лисандр сделал так же — она по глазам поняла: «на один». Марк держал диагональ не «шире», а «ровнее». Тренировка шла, как чинят кружку: не пытаясь сделать её новой, пытаясь вернуть ей тепло.

— Всё, — сказала Элия через десять минут. — Сегодня — достаточно. Идите помогайте. И — живите.

Во второй половине дня Алиса с мальчишками-чароделами чинила фонари на «улице Плетений». Они поднимались по лестницам, вытягивали из чаш невидимый «сомневающийся» дым и подсовывали туда тонкую «веру» — не свою, людскую: «спасибо, что светишь». На одном перекрёстке фонарь никак не хотел зажигаться. Алиса сняла чашу, подышала на неё, приложила ладони и шепнула:
— Это трудно. Но можно.
И фонарь откликнулся слабой искрой.
— Видишь, — сказала она мальчишке рядом, — свет любит, когда с ним разговаривают по-честному.

Хлеб в это время несли по домам. Яр, как всегда, превращал раздачу в событие: на каждом углу он спрашивал пароль — «коржики готовы?» — и принимал только правильный ответ. Старик, который всё путал, двадцать раз заикался, прежде чем правильно произнёс «и компот терпит», и под конец уже сам смеялся над собственной серьёзностью.

Рон организовал «пять минут дыхания» на площади — и впервые туда пришли не только раненые, но и «просто уставшие». Они сидели на каменных ступенях, дышали в такт, и воздух над площадью становился тёплым, как одеяло. Лея ходила по краям и поправляла «неподходящее усилие» взглядом: её «правда» в эти дни стала мягче, но точность осталась прежней.

— И что, — спросил Яр, устроившись рядом с Алисой, когда солнце стало садиться и тени от фонарей поползли по мостовой, — если нам завтра скажут: «всё, тьма ушла»? Мы продолжим раздавать коржики по паролю?

— Мы будем раздавать коржики без пароля, — сказала Алиса. — Но смеяться — по-прежнему по графику.

— Рон будет доволен, — Яр фыркнул. — Он теперь всё делает по графику, даже зевоту.
Они помолчали, съедая по куску хлеба прямо тут, на ступенях.
— Ты сегодня смеялась, — добавил он негромко. — По-настоящему.