Алиса в Пряничном Домике

Глава 20

Алиса с минуту постояла в дверях, колеблясь. Наконец, собралась с духом и сделала то, на что никогда не решалась в детстве: не постучала, а просто открыла дверь мастерской и шагнула внутрь.

Мама сидела у мольберта и плакала — некрасиво, отчаянно, совсем по-детски. Нос у неё покраснел, лицо сморщилось в жалобной гримасе. Алиса сразу заметила странное: мать зачем-то надела белые перчатки.

— Мамочка? Что случилось? — Алиса бросилась к ней, опустилась на колени, взяла за руки — и тут же поняла, что на её руках не было никаких перчаток — а был густой слой чего-то белого и липкого. — Что это, мам?

Мама опустила взгляд на свои руки, удивлённо посмотрела на Алису — то ли не ожидала увидеть дочь, то ли сама не знала, что произошло. Она ничего не ответила, только принялась медленно вытирать перепачканные руки о подол рабочего халатика.

Алиса огляделась. Её внимание привлекло открытое ведёрко с надписью «Грунт акриловый художественный». Рядом, прислонённая к ножке стола, на полу стояла картина. Вернее, то, что от неё осталось: почти весь холст был замазан белым. Было ясно, что мама даже не пользовалась кистью: среди жирных акриловых разводов виднелись следы пальцев, а в самой серёдке отпечаталась целая ладонь. Алиса узнала работу — одну из старых маминых картин. В правом нижнем углу уцелел фрагмент: кусочек пруда с тщательно выписанными камышами, из которых хитро выглядывала лисичка с человеческими глазами.

— Мама! — вскрикнула ошеломлённая Алиса. — Зачем ты это сделала?!

— Я только начала, — неожиданно спокойно сказала мать. — Я уничтожу их все. Загрунтую. Закрашу. А сверху будет настоящее искусство. Моё новое искусство. Знаешь, сколько сейчас стоят чистые холсты?

— Нет… — растерянно пробормотала Алиса.

— А я знаю, — выдохнула Елена. — Слишком дорого. Теперь я не могу себе этого позволить. Потому что всё. Это конец.

— Что ты имеешь в виду? Ты можешь, в конце концов, объяснить?!

Мама задумчиво сковырнула с кончика пальца акриловый лоскуток, шмыгнула носом и сказала:

— Утром приходила Наталья Николаевна… Ты же помнишь Наташу? Воронцова её фамилия.

— Прости, мам. Честно говоря, не знаю, о ком ты говоришь.

— Она всем заправляет в нашей галерее. Я её давно знаю, мы вроде как подруги… Были, — зло сказала мама. — Наташа всегда помогала с выставками, куратором была, организовывала всё. Вот она и решила утром заглянуть на чай, отобрать работы перед развеской…

— И что же она сказала?

— А то и сказала, — мать вытерла слёзы, пачкая щёки белым. — Что не будет никакой выставки.

Алиса уже знала ответ, но всё равно спросила:

— Почему?

— Потому что… — Елена запнулась, потом выпалила: — Она сказала, что все мои работы не на том уровне, что раньше. Галерея, да и лично Наташа, рассчитывали на совсем другое. Выставка была согласована только потому, что от меня ждали картин в старом стиле! — последние слова она выплюнула с такой ядовитой ненавистью, что Алисе стало не по себе.

— Мама… Я и сама хотела спросить. Почему твои картины так сильно изменились? — нерешительно произнесла Алиса.

— Потому что я не могу топтаться на месте! — вспыхнула мать. — Моя жизнь меняется, и я вместе с ней! И живопись тоже! Я склонна считать, — Елена упрямо вздёрнула подбородок, — что это к лучшему! Сколько можно мешать серую грязь на палитре? Зачем снова и снова возвращаться к этой тоске, этой боли?! Нужно же рано или поздно эволюционировать!

— Если хочешь, я поделюсь своим мнением, мам. Но я не навязываюсь.

— Ну и? — раздражённо буркнула мать. — Ты тоже заодно с Наташкой?

— Что за детский сад, ма. Я ни с кем не заодно. Я её даже не знаю. Но я любила твои картины. Я гордилась тем, что я — дочь художницы. Как ты думаешь, почему я на дизайн мечтала поступить?

— Потому что дизайн — это почти живопись. Наверное, ты не хотела усложнять себе жизнь, — нерешительно предположила Елена. — Может, решила, что так проще пробиться, проще продать свой труд. Так ведь, Лиска?

— Нет, не так, мама, — Алиса грустно покачала головой. — Да, нас там учили рисовать, это вроде как искусство… Почти. Но на самом деле я всегда знала, что мне никогда не стать лучше тебя. Я могла чему-то научиться, поставить руку, освоить техники… Но на этом всё. Потому что я — это просто я. А ты — художник. Настоящий. С талантом, с даром! Твои картины до самого сердца достают. Доставали…

Мамины глаза вновь наполнились слезами.

— Прости меня, Лиска. Я не знала… Даже не думала об этом. Видно, я была плохая мать? — спросила она упавшим голосом.

Алиса совершенно растерялась:

— Нет. Не говори так. Ты просто всегда была не от мира сего, мам. Так же, как и все твои зверьки и сказочные чащи. А теперь…

— А теперь… — эхом повторила мать. — А теперь я не помню, как писать, как раньше. Не помню, понимаешь? Да и не хочу этого помнить. Мне нравится то, что у меня выходит сейчас. Почему Наташа решила, что люди это не полюбят? Разве она имеет право заранее решать за всех?!

— Что значит «не помню», мам?

— То и значит. Я пробовала… Давно, с полгода назад. Пробовала писать, как раньше. И поняла, что не знаю, не умею больше. Раньше стоило только взять кисть — и будто история сама ложилась на холст. А тогда… Пусто стало в голове. Будто дверь какая-то закрылась. И я не могу её открыть. Не могу! Понимаешь?! — в отчаянии мама прикусила губу.

— Понимаю, мам. А теперь пойдём умоемся. Я тебе чаю заварю, ромашкового. А потом приляжешь. Тебе нужно отдохнуть.

Мама послушно пошла за Алисой — сначала в ванную, потом на кухню. Там она опустилась на краешек стула и всё то время, пока Алиса возилась с чайником и кружками, безучастно смотрела в окно. Там на землю торжественно падали хлопья снега — белого, как акриловый грунт.

Алиса отвела маму в спальню, помогла снять грязный халат, укрыла одеялом, заботливо подоткнула края и поцеловала в горячий лоб. Мама устало улыбнулась, закрыла опухшие от слёз глаза и почти сразу же тихонько засопела.