Алиса в Пряничном Домике

Глава 22

Королевство Азамар, Южные Эмираты. 1040 год после Великого Коллапса

Кари дождалась, пока все уснут и в узкой щели между полом и дверью погаснет свет. Наконец дежурная воспитательница потушила фонарь. Напряжённо прислушиваясь к удаляющимся шагам, Кари выскользнула из-под тонкого покрывала, на цыпочках прокралась к двери и коснулась замка, высвобождая крохотный, точно отмеренный импульс силы. Замок немного помедлил и послушно шевельнулся под её пальцами, будто ручной зверёк. Дверь бесшумно приоткрылась.

Стараясь не шуметь, Кари мягко зашагала по тёмному коридору. Это было несложно: за последний год, проведённый в этом унылом, забытом богами месте, она выучила наизусть каждый поворот и каждую скрипучую половицу — и точно знала, как пройти, не издав ни звука.

Спальня мальчиков находилась на том же этаже, рядом с гимнастическим залом. Зал этот, впрочем, давно не использовался по назначению и служил хранилищем для овощей и ненужного хлама — вроде трёхногих столов и не поддающихся починке учебных артефактов. Оттого в мальчишеской спальне всегда пахло гниловатой картошкой и вековой пылью. Ужасное, совсем не подходящее для Гореша место! Да и для Кари тоже — разве сиротский дом был подобающим пристанищем для детей из приличной семьи? Кари собиралась как можно скорее исправить это возмутительное недоразумение.

Проделав тот же нехитрый трюк с замком, она прокралась внутрь. Глаза уже привыкли к темноте, и Кари без труда нашла кровать брата — крайнюю в среднем ряду. Она дотронулась до его лба, горячего, покрытого испариной. Гореш снова видел плохие сны. Неудивительно. Бедный малыш! Он так и не оправился после случившегося.

Кари легонько потормошила его, и тот молча открыл свои большие совиные глаза, блеснувшие в лунном свете. Он больше не пугался и не пищал испуганно, как потерявшийся котёнок — привык к её ночным визитам. Кари потянула его за руку, и он выбрался из постели и послушно поплёлся следом.

В гимнастическом зале Кари отыскала привычную тропинку. Попетляв между мешками с морковкой и пирамидами капустных голов, они пролезли в узкую щель у стены и забрались под древний обеденный стол, всё ещё укрытый поеденной молью скатертью. Это укрытие Кари считала достаточно безопасным. Она зажгла масляную лампу, масло в которой кончилось, должно быть, столетия назад — но лампа всё ещё хотела светить, и потому Кари без труда пробудила скрытую в вещи силу.

— Ты как? — ласково спросила она всё ещё молчавшего братишку.

— Кари, — Гореш доверчиво взглянул на неё. — Когда папа придёт за нами? Где наша мама?

Кари тяжело вздохнула. Поначалу она пыталась втолковать ему, что мама и папа никогда не вернутся. Но всё было без толку. Гореш, будто совсем маленький, неразумный ребёнок, наотрез отказывался понимать очевидное. Всякий раз он упрямо задавал всё те же вопросы, будто надеялся получить совсем другой ответ. Это разбивало и без того израненное сердце Кари. Она сдалась и больше не убеждала брата, что ждать не стоит — только гладила его по вечно взъерошенным вихрам, едва сдерживая слёзы жалости.

Чтобы принять ужасную новую реальность, ей и самой понадобилось несколько дней, которые она провела, запершись в своей спальне, без сна, без еды, и, кажется, даже без воды. Кари только плакала и раз за разом перечитывала газетную заметку.

Новость, которая должна была стать сенсацией, в прессе почти не освещалась. Лучше поздно, чем никогда — король Эдмар решил смилостивиться над памятью старого друга и строго запретил поносить его имя. Шакалы-журналисты ограничились лишь скупыми строками в официально-беспристрастном стиле. Они врезались в память Кари — каждое слово, каждая буква.

«…сегодня на рассвете приведён в исполнение приговор по делу бывшего первого советника Его Величества…»

«…был признан виновным в государственной измене, злоупотреблении доверием монарха и крупных хищениях из казны…»

«…имущество Ардашта, включая земельные владения в Южных Эмиратах, городскую резиденцию и личные ценности, подлежит полной конфискации в пользу короны…»

«…супруге Дамира-Джаду, Мариам Ардашт, первоначально назначено пожизненное заключение, однако по величайшей милости монарха приговор смягчён…»

«…место заключения заменено ссылкой в обитель отшельниц Святой Агнеллы, где осуждённая проведёт остаток своих дней в молитвах и трудах праведных…»

«…присутствующие отмечали исключительное достоинство, с которым бывший советник встретил свою участь…»

«…тем самым завершено громкое дело, всколыхнувшее всё Королевство Азамар. Его Величество выразил уверенность, что справедливость восторжествовала…»

Кари знала, что никогда больше не поверит в красивое, но пустое и бессмысленное слово «справедливость». Ничего справедливого не было в том, что суд длился каких-то несколько дней, тогда как менее важные процессы порой тянулись месяцами. Несправедливо и то, что никакого следствия проведено не было — будто нескольких высокопоставленных свидетелей оказалось достаточно, чтобы король поверил им больше, чем старому другу.

Нечестно было и то, что клятвы отца на Книге Правды не были приняты: суд решил, что сила колдуна так велика, что он способен обмануть даже могущественный артефакт. Всё решилось в несколько мгновений.

Раз — и голова отца покатилась по плахе под улюлюканье толпы, жаждавшей то ли мифической справедливости, то ли просто жестоких зрелищ.

Два — одним днём все друзья отвернулись от Кари, сколько бы она ни стучала в двери прежде гостеприимных домов. Ни ласковая Алия, ни милая и улыбчивая Ширин — никто не пожелал даже увидеть Кари, не то что говорить с дочерью презренного изменника, тем самым пятная свою репутацию. Лишь Оленна вышла на порог — только для того, чтобы расхохотаться ей в лицо.

— Так тебе и надо, — задрав нос, сказала Оленна. — Яблочко от яблони недалеко падает…

Кари плюнула ей в лицо, но промахнулась и попала в обложенное дорогущим оранским кружевом декольте, призванное подчёркивать девичьи прелести. Пока Оленна, совсем не по-аристократически ругаясь, вытирала свою плоскую, будто доска, грудь рукавом платья, Кари уже со всех ног удирала по садовой тропинке, спасаясь от разъярённого привратника.