Алисаер в стране Безумия

Глава 1. Сон

Лориана уложила спать Алисаера, своего непоседливого младшенького. Она снова и снова перечитывала ему его любимую «Алису в Стране Чудес», пока его веки не стали тяжелеть, а дыхание не сделалось ровным и глубоким. С любовью подоткнув одеяло с вышитыми цветами, она нежно чмокнула его в щеку, ощутив тепло и легкую влажность детской кожи. Затем она задула свечу, оставив комнату в мягком, но каком-то цепком полумраке. Казалось, тени в углах стали гуще и темнее, чем обычно. «Сладких снов, мой маленький Алисаер», — прошептала она, и голос ее прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она тихонько прикрыла дверь, отрезав последнюю полоску света из коридора. Когда дверь закрылась, Алисаер крепко обнял своего игрушечного кролика, прижимая его к груди с отчаянной силой, словно ища защиты от чего-то незримого. Плюшевая шерстка зверька показалась ему непривычно жесткой и холодной. Сон навалился на него мгновенно, словно тяжелое, сырое покрывало, пахнущее плесенью и старой землей. Но в этом сне его ждало нечто совсем иное...

Спустя какое-то время Алисаера стал будить Белый Кролик. Но это был не тот милый персонаж из сказки.

— Алисаер. Алисаер, проснись же, — голос Кролика был скрипучим, как несмазанная дверная петля. Не дождавшись реакции, он сомкнул свои зубы на беззащитной руке ребенка. Острая, пульсирующая боль пронзила кожу, растекаясь по венам жидким огнем. — Алисаер!

— А?! — Алисаер вскочил, сердце колотилось где-то в горле, застряв там, словно маленькая, обезумевшая от ужаса птичка. Его крик утонул в вязкой тишине комнаты. Он в панике огляделся, пытаясь ухватить взглядом знакомые очертания мебели, но привычный полумрак казался теперь угрожающим, полным шевелящихся теней. Каждый шорох заставлял его вздрагивать всем телом. Кролик, чья шерсть на ощупь была не мягкой, а колючей, как проволока, и неприятно сальной, отчаянно тянул его за руку. На его морде застыло выражение, которое меньше всего походило на сказочную заботу. — Что ты делаешь? Отпусти меня!

— Алисаер, беда. Ты нужен в Стране Чудес, — голос Кролика звучал хрипло и требовательно, в нем слышались металлические, скрежещущие нотки.

— Но я же вас уже спас, — взмолился Алисаер, пытаясь вырвать руку. — Оставь меня в покое!

— Нет, Алисаер. Ты должен пойти со мной, — настаивал Кролик, и в его голосе зазвучала непривычная, жестокая твердость. Его розовые глаза, лишенные век, горели в темноте, как два маленьких раскаленных уголька. — Я знаю, ты боишься, но выбора нет. Твой мир — больше не твое убежище.

— Но если моя семья опять узнает, что я был в Стране Чудес? Они сильно ругались, когда я ушел за тобой в прошлый раз...

Кролик недоуменно склонил голову набок, его череп дернулся механическим, неживым движением.

— А как мертвые могут тебя отругать? — Белый Кролик улыбнулся ребенку, обнажив слишком много мелких, острых зубов. Эта улыбка была фальшивой, застывшей и зловещей, как трещина на фарфоровой маске.

Алисаер замер. Кровь отхлынула от его лица, оставив кожу холодной и липкой, как у покойника. Смысл сказанного вонзался в сознание медленно, словно тупая игла.

Пока мальчик пытался осознать услышанное, за дверью раздались нечеловеческие крики. Это были звуки, которые не могло издать ни одно живое существо — смесь булькающего хрипа, звериного воя и молитвы, полной невыразимой боли и первобытного ужаса. Это были голоса его родителей и близнецов, искаженные агонией до полной неузнаваемости. Треск горящих досок и жадное шипение пламени эхом отдавались в ушах, создавая симфонию кошмара. В комнату, спотыкаясь, ворвался один из близнецов — Дуан. Он не бежал, а скорее слепо метался, словно загнанный в угол зверь. Его жуткий крик разрывал барабанные перепонки. Он прижимал к левой стороне лица окровавленную, обожженную руку. Споткнувшись о край ковра, Дуан с глухим стуком рухнул на колени, и только тогда Алисаер смог разглядеть масштаб трагедии. Юноша медленно, дрожа, опустил руку, обнажив изуродованное лицо. Левого глаза больше не существовало — на его месте зияла пустая, сочащаяся кровью и какой-то прозрачной жидкостью глазница. Через всю щеку тянулся глубокий, рваный шрам, в котором белела кость. Кожа вокруг была сожжена до черноты, покрыта лопающимися волдырями, и в воздухе витал тошнотворный запах горелой плоти.

— Алисаер, ты видишь? Ты видишь, что он со мной сделал? — прошептал Дуан, его оставшийся глаз, расширенный от ужаса, вращался в глазнице, не фокусируясь ни на чем. Голос был тихим и безумным, как бред сумасшедшего. — Я теперь уродец. Да? Это все он. Это он сделал меня таким! — Дуан затрясся всем телом в беззвучном рыдании, его крик перешел в жалобное, тонкое скуление, от которого мороз продирал по коже.

Ночная рубашка, подарок на день рождения, была пропитана кровью, и Алисаер с ужасом увидел на ткани четкие, вдавленные отпечатки пальцев — следы того, с какой силой мучитель впивался в брата. На тонких запястьях, которые Алисаер так часто держал, играя, теперь багровели глубокие гематомы, напоминающие следы от кандалов. Алисаер хотел подойти к старшему брату, обнять его, спросить, что произошло, но ужас сковал тело, превратив мышцы в камень. И вдруг, словно по чьему-то безмолвному, злому велению, тело Дуана вспыхнуло. Пламя родилось не снаружи, а, казалось, изнутри, пожирая его с невероятной, неумолимой скоростью. Оно вырывалось из его рта, из глазницы, из пор кожи. Запах горящей плоти и волос стал невыносимым. Но сквозь ревущее пламя Дуан улыбнулся младшему брату. Эта улыбка, полная нечеловеческой любви и бесконечной печали, была самым страшным, что Алисаер видел в своей жизни. Она противоречила самому ужасу происходящего.

— Алисаер, беги за кроликом, — прохрипел Дуан, его голос тонул в треске огня, пожиравшего его гортань. — Но будь аккуратнее... Злодей близко. Он очень опасен...

Алисаер, дрожа с головы до ног, отступал назад, вжимаясь спиной в стену, словно пытаясь просочиться сквозь нее и убежать от этого кошмара. Он прижал к лицу игрушечного кролика, но игрушка больше не пахла домом — от нее разило паленой шерстью и кровью. Упав на кровать, он почувствовал, как Кролик дергает его за ногу, но это ощущение казалось далеким и неважным. Слезы душили его, мешая дышать. Он посмотрел на пылающую комнату, где корчились в огне силуэты его родных, и сердце его разрывалось от боли и невыносимого чувства вины.