Альманах ужаса: Славянские мифы

Анчутка: Митенькино поле

Глава 1: ДЕРЕВНЯ

Деревню Вязники от большого мира отделяли сорок километров грунтовки, которую развозило в кашу каждую весну и каждую осень, и три часа на тракторе, если трактор не в ремонте. Автобус ходил до районного центра раз в неделю, по пятницам, и то если шофёр Гена не пил. Гена пил примерно через пятницу, так что связь с миром была нерегулярной, как радиоприём в грозу.

Колхоз назывался «Рассвет». Выращивали рожь, немного пшеницы, держали скот. Сдавали план, получали назад меньше, чем сдавали, — это было устроено так всегда, и никто уже не удивлялся. Председатель Кузьма Иванович Рябов вёл собрания раз в месяц, говорил про социалистические обязательства, потом шёл домой и пил чай с мёдом. Жизнь в Вязниках была устроена по старым правилам, которые никуда не делись от того, что сверху навесили новые слова.

Летом пахло навозом, ромашкой и речным илом от Вязки — мелкой, сонной реки, которая не текла, а скорее лежала между берегами, заросшими осокой. К августу вода в ней мелела до колена, и мальчишки ходили туда ловить вьюнов руками. Зимой пахло дымом и мёрзлой землёй, и деревня съёживалась, как живое существо на холоде, — меньше разговоров, меньше движения, только скрип снега под валенками от дома до фермы и обратно.

Жило в Вязниках сорок два человека. Считая Митю.

Митю Косого знали все.

Косым его звали не потому что глаза косили — глаза у него были нормальные, серые, немного удивлённые, как у телёнка. Косым прозвали за то, что ходил вразвалку, чуть боком, и никогда не шёл туда, куда, казалось, смотрел. Смотрит на амбар — идёт к реке. Смотрит на колодец — стоит на месте и жуёт травинку. Что у него в голове происходило — никто не знал, да особо и не интересовался.

Было ему лет тридцать пять, точно никто не помнил. Мать его, Агафья, умерла зимой семьдесят четвёртого от воспаления лёгких, и Митя с тех пор жил один в её доме на краю деревни, у самого поля. Дом был справный — Агафья держала хозяйство крепко, — но при Мите начал медленно оседать: конёк на крыше просел, забор покосился, огород зарос пыреем до пояса. Митя огорода не держал. Ему давали еду — то Клавдия Петровна принесёт щей, то бабка Нюра хлеба, то председатель Рябов выдаст из колхозного пайка муку и крупу. Митя брал, благодарил коротко, уходил.

Работу ему давали лёгкую: гнать скотину на луг, следить, чтоб не разбрелись, иногда таскать мешки на складе. Что-то сложнее он понимал через раз. Инструкцию из трёх пунктов выполнял первые два, потом отвлекался — на жука, на облако, на звук из кустов. Его не ругали за это, просто привыкли делать без него то, что ему не давалось.

В деревне его терпели.

Это было не жалостью и не добротой — просто он был свой, и своих не бросают, даже если они бесполезны. Мальчишки иногда дразнили: кидали в него комьями земли, орали «Митька-дурак» и убегали, смеясь. Митя смотрел им вслед с тем же удивлённым выражением и возвращался к тому, чем занимался до них. Обиды, кажется, не держал — или держал, но где-то в таком глубоком месте, что наружу не выходило.

Единственное, что у него получалось по-настоящему хорошо, — это сидеть тихо.

Он мог часами сидеть у реки, или у края поля, или на завалинке своего дома, и просто смотреть. Не спать — именно смотреть, хотя смотрел он всегда чуть мимо того, на что, казалось, были направлены его серые глаза. Клавдия Петровна говорила, что Митя смотрит туда, куда обычные люди смотреть не умеют. Бригадир Степаныч говорил, что он просто дурак, и нечего из дурака делать юродивого. Они оба были немного правы.

В то лето, когда всё началось, июль стоял сухой и звонкий.

Рожь поднялась хорошо — густая, тёмно-зелёная ещё в начале месяца, к концу июля начинала желтеть и тяжелеть колосом. Председатель Рябов ходил по полю, мял колос в кулаке, нюхал, хмурился или кивал. В этом году кивал чаще — год был, по всем признакам, урожайным. Степаныч уже считал, сколько сдадут сверх плана, и цифры его радовали.

Митя тоже любил поле.

Каждое утро, выгнав коров на луг и оставив их пастись, он шёл не домой, а к ржаному полю — к самому краю, где посевная полоса встречалась с некошеной межой. Садился на межу, жевал травинку и смотрел, как рожь качается. Когда ветра не было, она стояла неподвижно, и тишина над полем была особенная — плотная, как вата, с ровным шелестом, который был скорее ощущением, чем звуком.

В один из таких дней — Митя потом не мог бы сказать, в какой именно, дни у него не имели названий — он услышал голос.

Он шёл по меже вдоль поля, смотрел на дальний край, где рожь чуть темнее — там низинка, там всегда чуть влажнее. И голос сказал из этой темноты:

— Ну вот и ты, Митенька.

Митя остановился. Посмотрел на тёмное место.

Там сидело что-то маленькое.

Он не мог бы описать это хорошо — у него с описаниями вообще было плохо, слова заканчивались раньше, чем мысль. Маленькое. Тёмное. Лысая голова на мохнатом теле. Сидело в рожи, и рожь вокруг него стояла неподвижно, хотя по всему полю шла лёгкая волна от ветра. Митя смотрел. Оно смотрело на него — хотя и не совсем понятно было, смотрит ли: глаза у него были, но какие-то не такие.

— Не бойся, — сказал голос. Голос был тихий и ровный, немного как у отца Серафима из соседнего Михайловского, который приезжал раз в год отпевать покойников — такой голос, от которого хочется сесть и слушать. — Я тут давно живу. Просто ты наконец пришёл в нужное место.

— Ты кто? — спросил Митя.

— Я здешний, — сказал голос. — Полевой. Поле знаю лучше тебя.

Митя подумал. Это звучало правдой. Поле знали лучше него многие — и Рябов, и Степаныч, и даже старый Кузьмич, который уже почти не ходил и только смотрел из окна.

— А чего ты хочешь? — спросил он.

— Ничего, — сказал голос. — Поговорить. Ты ведь любишь сидеть тут?

— Люблю, — согласился Митя.

— Вот и хорошо. Садись.

Митя сел на межу. Маленькое тёмное существо сидело в рожи в трёх шагах и молчало. Потом сказало: