Альпийский развод. Он оставил меня умирать

Пролог

Руки меня не слушались. Большие пальцы на руках замерзли так, что я их совсем не чувствовала.

Лучше бы я не чувствовала ног. Правую ногу — ту, что стреляла болью так, что когда я закрывала глаза, темнота в глазницах окрашивалась оранжевым и красным.

Казалось, я уже вечность сидела в этом полуболоте, не в силах сопротивляться. Могла бы идти дальше — если бы была сильнее. Если бы отчаяние и паника не сдавливали горло, если бы во мне оставалось хоть что-то, с чем стоит бороться. Плохо, что сейчас не зима. Умирать я буду долго.

Неожиданно для себя я засмеялась.

Сначала тихо — почти беззвучно, только плечи тряслись. Потом громче. Потом захлебнулась, закашлялась, и все равно продолжала — в надежде, что этот безумный смех разорвет мои легкие и покончит с этим быстрее.

Мне было смешно.

Смешно, что я считала себя счастливо замужем за лучшим в мире мужчиной. Что доверяла ему. Что нас обоих считала одним целым — будто мы не два отдельных человека, а что-то неделимое, что невозможно разрубить.

Когда в интернете попадались истории о мужской жестокости, подлости, о женщинах, которых бросали в самый страшный момент, — я втайне радовалась. Мой Никита не такой. Он бы так никогда.

Он сильный. Верный. Защитит ценой собственной жизни, если потребуется.

Я снова залилась смехом. Слезы текли в уши, трава под щекой была ледяной и мокрой, небо надо мной — серым, почти белым, таким равнодушным, что от этого становилось даже легче. Небу было все равно. Горам — тоже. Только я почему-то все еще цеплялась.

Господи, какая же я дура.

Смех кончился так же внезапно, как начался.

Осталась тишина. Настоящая горная тишина — не пустая, а густая, живая, наполненная ветром и далеким шумом воды где-то внизу. Я закрыла глаза и подумала, что, наверное, это и есть последнее, что я слышу. Ветер. Вода. И мое собственное дыхание — хриплое, мелкое, как у старой собаки.

Я не услышала его сразу.

Сначала решила, что почудилось. Мозг умирающего человека — он ведь так работает, я где-то читала. Начинает подкидывать утешительные галлюцинации. Голоса. Свет. Что-то похожее на надежду.

Но звук повторился.

Резкий. Пронзительный. Один длинный свист — и два коротких. Потом снова.

Поисковый свисток.

Я знала этот звук — не потому что бывала в горах, а потому что Никита однажды показывал мне видео, как работают спасатели. Вот так они дают знать, что живы. Вот так отвечают, когда находят. Он объяснял это с таким увлечением, будто это было самое важное в мире. Я тогда слушала его вполуха, довольно потягивая кофе, который он мне сделал. С двумя ложками сахара, как я люблю.

Иронично, но сейчас этот свист действительно стал самым важным в мире.

Я открыла рот. Легкие были готовы — закричать, заорать, издать хоть какой-нибудь звук, лишь бы меня услышали.

Кричать я не стала.

Потому что в ту же секунду, как обрадовалась, — что-то внутри прояснилось и жестко меня резануло холодом. Я словно протрезвела.

Кто это?

Никита знал, где я примерно. Никита знал этот маршрут.

Он мог вернуться. Собственный муж мог вернуться, чтобы меня добить.

Я вжалась в землю, стараясь не дышать. Сердце билось где-то в горле.

Свисток раздался снова — ближе.

И твердый мужской голос прокричал:

— Надежда!

Надежда… Надежда умирает последней.