Альпийское золото

глава первая

Глава 1. Чужое имя, новые правила

Ледяной ветер, срывающийся с заснеженных альпийских пиков, безжалостно сек лицо, но я намеренно не опускала стекло кареты. Этот обжигающий, пронзительный холод был мне необходим. Он выветривал из легких спертый, пропитанный страхом и известковой пылью воздух парижских катакомб, вымораживал остатки слабости и приводил мысли в кристально-ясный, жестокий порядок.

Мы ехали уже четвертые сутки. Экипаж, купленный Жозефом в первом же городке за пределами парижских застав, безжалостно трясло на ухабах узкой горной дороги. Лошади хрипели, источая густой пар и едкий запах пота, измотанный кучер то и дело щелкал кнутом, но скорость казалась мне мучительно медленной.

На последнем французском кордоне перед швейцарской границей мы едва не сорвались. Патрульный офицер линейной пехоты, с красным от мороза и дешевого вина носом, слишком долго вглядывался в наши бумаги. Его заплывшие глазки бегали от печатей к моему лицу, спрятанному за густой траурной вуалью. Я чувствовала, как сидевший напротив Володя медленно, почти бесшумно сунул руку под полы тяжелого суконного плаща, нащупывая рукоять пистолета. Если бы офицер отдал приказ задержать нас, через секунду его мозги украсили бы бревенчатую стену таможенной будки. Но подделка старика Талейрана оказалась безупречной. Офицер козырнул, забрал щедрую горсть серебра «за беспокойство» и махнул рукой. Шлагбаум поднялся.

Графиня Анна Николаевна Воронцова, русская аристократка, хозяйка Сен-Жерменского салона и личная Кассандра императора Наполеона, официально умерла на этом пропускном пункте.

В Швейцарию въехала скорбящая вдова, баронесса Катарина фон Штольц, путешествующая в сопровождении своего управляющего и скромного штата прислуги. Чужое имя ложилось на плечи тяжелым, колючим сукном, но оно было моей единственной броней в надвигающейся войне.

— Мы почти на месте, мадам, — тихо произнес Жозеф. За эти дни его лицо осунулось, обросло жесткой щетиной, но глаза оставались такими же цепкими и холодными. — Впереди озеро.

Карета сделала последний крутой поворот, и сквозь голые, черные ветви деревьев блеснула свинцовая, неспокойная гладь. Цюрихское озеро.

Я откинулась на кожаную спинку сиденья, чувствуя, как внутри внезапно, словно от удара под дых, скручивается тугой и болезненный ком. Пейзаж за окном начал неуловимо двоиться, накладываясь на картинку из далекого, почти стершегося прошлого.

Тысяча семьсот девяносто второй год. Мне казалось, что это было в прошлой жизни, с другим человеком.

Вода тогда была не свинцовой, а ослепительно синей, усыпанной золотыми искрами июльского солнца. Мы стояли на деревянном причале ровно в этом же городе. Париж тогда захлебывался кровью Революции, якобинцы точили ножи гильотин, а здесь, в благополучном швейцарском раю, пахло свежей выпечкой и цветами.

Я помню, как тяжелая, холеная рука моего мужа, графа Воронцова, легла мне на талию.

Память безжалостно выхватила из небытия тонкую детскую фигурку . Мой маленький Шарль. Ему было всего пять лет. Он стоял на самом краю причала, смеялся звонким, чистым смехом и бросал в воду гладкие белые камешки, восторженно глядя, как расходятся круги. Я держала его за теплую, пухлую ручку, боясь, что он оступится.

Куда всё это исчезло?

Я закрыла глаза, крепко стиснув зубы, чтобы не застонать вслух. Ногти впились в ладони через тонкую кожу перчаток. Нет. Не сейчас. Сентиментальность — это роскошь, за которую в девятнадцатом веке расплачиваются кровью. Баронесса фон Штольц не имеет права на слезы графини Воронцовой. Баронесса должна выжить и ударить в ответ.

Толчок кареты вернул меня в реальность. Мы въезжали на мощеные улицы Цюриха.

Город встретил нас деловитой суетой, запахом дыма, конского навоза и жареных каштанов. Здесь не было парижского лоска, зато в каждом камне чувствовалась основательность и глухая, непробиваемая защита нейтралитета. Швейцария не воевала. Швейцария считала чужие деньги. Именно это мне сейчас и было нужно.

Мы остановились у конторы герра Циммермана — одного из самых респектабельных нотариусов и маклеров Цюриха, чье имя Жозеф узнал через свои каналы еще во Франции.

Оставив Архипа и Володю охранять экипаж с нашими сундуками, я в сопровождении управляющего вошла в теплую, обшитую темным дубом контору. Герр Циммерман, тучный, лысеющий мужчина с маленькими, невероятно внимательными глазками-бусинками, встретил нас с вежливой, но сдержанной улыбкой. Он не суетился. В этом городе кланялись только золоту, а не титулам.

— Фрау баронесса фон Штольц, — он медленно произнес мое новое имя, пробуя его на вкус. — Мой французский корреспондент сообщил о вашем желании приобрести недвижимость. Учитывая ваши... особые требования к уединению, боюсь, выбор весьма ограничен.

— Мне не нужен дворец для балов, герр Циммерман, — холодно и ровно ответила я, садясь в предложенное кресло. — Мне нужно поместье на берегу озера. С прочными стенами, глухой оградой и так расположенное, чтобы ни один незваный гость не мог приблизиться к нему незамеченным. Уединение для меня — вопрос не вкуса, а безопасности.

Нотариус едва заметно приподнял бровь, но лишних вопросов задавать не стал. Он прекрасно понимал, что половина Европы сейчас бежит от Бонапарта, и у каждого беглеца свои секреты.

Он развернул на столе подробную карту окрестностей озера. — Есть одно поместье. Вассербург. Пять льё от города. Дом каменный, старой постройки, толщина стен — три фута. Окна первого этажа забраны коваными решетками. Единственная подъездная дорога просматривается с башни на милю вперед. С задней стороны — собственный каменный причал и выход к глубокой воде.

Я посмотрела на Жозефа. Управляющий коротко, едва заметно кивнул. Выход к воде означал возможность экстренной эвакуации, а просматриваемая дорога не оставит шансов шпионам Фуше подобраться к нам вплотную. Это был не дом. Это был форт.

— Цена? — сухо спросила я.

Циммерман назвал сумму, от которой в Париже можно было бы купить приличный особняк рядом с Тюильри. Жозеф молча шагнул вперед, поставил на дубовый стол тяжелый кожаный саквояж и щелкнул замками.