Алтарь для Падшей

Глава 1. Пепел на губах

Лианна

Я вышла из церкви, и холодный воздух ударил в лицо, будто хотел выбить из меня остатки иллюзий. Камень ступеней ещё хранил тепло моих коленей — я столько раз стояла на них, пытаясь вымолить себе право просто быть. Но сегодня даже это тепло казалось чужим, словно я прикасалась к чему-то, что уже не имело ко мне отношения.

Мир вокруг будто приглушили плотным саваном: краски поблекли, тени удлинились и приобрели странную, почти осязаемую плотность. Они не просто лежали на мостовой — они шевелились, как живые, тянулись к моим ногам, цеплялись за подол рясы, будто хотели утянуть меня вниз, туда, где нет света.

На коже ещё жило ощущение ледяных пальцев Абигора. Оно не исчезало, а, наоборот, будто въедалось в меня, пробираясь под кожу, к самым костям. В голове крутился его шёпот: «Ты будешь принадлежать мне». Я пыталась убедить себя, что это был кошмар, что всё это — просто игра уставшего разума, но страх цеплялся за меня, как липкая паутина, и чем сильнее я дёргалась, тем крепче он держал.

По дороге домой люди смотрели сквозь меня, будто я уже наполовину исчезла из этого мира. Их взгляды скользили мимо, не задерживаясь, как будто моё присутствие стало чем-то необязательным, почти неприличным. И от этого становилось ещё страшнее: не от того, что меня пугали, а от того, что меня перестали замечать.

Я служила церкви с шестнадцати лет. Меня считали тихой, старательной, почти безупречной. Я знала все каноны, все молитвы, все правила, по которым должна жить женщина, посвятившая себя служению. Но никто не знал, что творилось у меня внутри. Никто не видел, как по ночам я сжимала кулаки, пытаясь удержать мысли, которые рвались наружу, как дикие звери из клетки.

Мой грех был не в поступке — он был в желании. В том самом тягучем, обжигающем желании, которое накатывало на меня в самые тихие часы, когда даже дыхание казалось слишком громким. Я хотела не просто тепла — я хотела быть желанной. Хотела, чтобы чьи-то руки касались меня не с благоговением, не с отстранённой заботой, а с жадностью, с дрожью, с той самой первобытной потребностью, которую в монастыре учили считать грязью. Я грешила не делом — я грешила тем, что не могла заставить это желание замолчать. Оно жило во мне, пульсировало в ритме сердца, шептало по ночам, когда я лежала с открытыми глазами и слушала тишину, которая вдруг начинала звучать голосом запретного.

И Абигор знал это. Он видел всё.

Когда я наконец добралась до своей комнаты, то рухнула на узкую кровать, не снимая рясы, не зажигая свечи. Темнота обняла меня, но не принесла покоя. Напротив, в ней оживали все те образы, которые я так старательно прятала днём. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить их молитвой, но слова рассыпались, не успевая сложиться во фразы.

А потом я нащупала в кармане чёрную бусину с выжженным символом. Холодную, тяжёлую, будто впитавшую в себя всю тьму этого вечера. Я не помнила, как она туда попала. Не помнила, чтобы брала её. Но она была здесь, и это означало только одно: он оставил мне знак.

В тот же миг в моей голове прозвучал его голос — негромкий, вкрадчивый, с оттенком насмешливой заботы:

«Не бойся. Я просто хочу, чтобы ты наконец увидела правду».

От этого «не бойся» мне стало страшнее, чем от любой угрозы. Потому что в нём не было обещания защиты. В нём было признание того, что я уже не могу спрятаться. Что он уже внутри меня, в тех самых мыслях, которые я считала своим самым тёмным секретом.

Пальцы сами сжали бусину, и по телу прокатилась странная волна: холод и жар одновременно, как будто меня обожгло льдом. На мгновение я почувствовала не страх, а что-то другое — то самое запретное желание, которое так долго гнала прочь. Оно вспыхнуло внутри, яркое и беспощадное, и на долю секунды я не захотела его гасить.

«Ты думаешь, что можешь спрятаться за своими молитвами?» — прошептал Абигор, и его голос звучал не извне, а откуда-то из глубины моего сознания, как будто он говорил моими же устами. — «Но они не спасают тебя от самой себя. Они только напоминают, как сильно ты хочешь того, что тебе запрещено».

Я вскочила с кровати, выронила бусину и отшатнулась, будто она могла обжечь. Но даже когда я отошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, его слова продолжали звучать. И хуже всего было то, что в них была правда. Горькая, безжалостная, но такая знакомая, что от неё хотелось плакать.

Снаружи город тонул в сумерках. Фонари зажигались один за другим, но их свет казался слабым, беспомощным перед надвигающейся тьмой. И в этом свете я вдруг увидела своё отражение в стекле: бледное лицо, широко раскрытые глаза, в которых плескался не только страх, но и что-то ещё — то самое тёмное любопытство, которое я так долго пыталась задушить.

«Ты уже сделала шаг во тьму», — прошептал он снова, и на этот раз в его голосе не было насмешки. Только спокойная уверенность человека, который знает, что победа уже у него в кармане. — «Теперь ты не сможешь вернуться. Но ты можешь перестать бояться. Позволь мне показать тебе, какой ты можешь быть».

Я покачала головой, сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Нет», — хотела крикнуть я, но голос застрял в горле, потому что где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, шевельнулось предательское чувство: облегчение. Как будто тяжесть, которую я носила годами, наконец начала спадать.

Тени за окном шевельнулись, и мне показалось, что среди них мелькнул силуэт — высокий, стройный, с горящими глазами. Он не двигался, просто стоял и смотрел, и этого было достаточно, чтобы моё сердце забилось так сильно, что, казалось, могло разорвать грудь.

Я отпрянула от окна, захлопнула ставни и прижалась к стене, пытаясь унять дрожь. Но дрожь не унималась. Она шла не от холода и не от страха — она шла от чего-то другого, от той самой страсти, которую я так долго прятала. И теперь она рвалась наружу, смешиваясь с ужасом, сплетаясь с ним в тугой, болезненный узел.

Абигор не торопился. Он играл со мной, как кот с птицей, которая уже не может улететь, но ещё бьётся. То он пугал меня до ледяного онемения, то вдруг шептал что-то почти ласковое, и от этой перемены у меня кружилась голова. Он знал, как работает мой страх, знал, где прячутся мои самые стыдные желания — и теперь использовал их, как ключи, чтобы открывать во мне новые двери.